Нам всё сойдёт с рук» — решили трое богатых отпрысков

 

«Нам всё сойдёт с рук» — решили трое богатых отпрысков. Однако они понятия не имели, что пожилая бабка, ту что они тронули, — это легендарная женщина-снайпер «Лесная колдунья»

Август 1979-го выдался таким, что старые сосны на опушке начинали сочиться смолой, словно плакали от невыносимого зноя. Асфальт на подъездной дороге размягчался настолько, что следы от ботинок оставались на нем, как на сургучной печати, и воздух над шоссе дрожал и переливался, будто над раскаленной печью. Это было то лето, которое запоминается на всю жизнь — не потому что случилось что-то хорошее, а потому что само время вдруг стало тягучим, вязким, как патока, и каждый день казался последним днем перед грозой, которая никак не могла разразиться.

Поселок Боровое раскинулся в сорока километрах от столицы, но это был не тот поселок, который показывают в кинохронике с видами полей и ферм. Нет. Боровое числилось в ведомственных списках как «объект ограниченного доступа». Шлагбаум на въезде с автоматическим механизмом, который открывался только по специальным пропускам с голограммами, охранники в форме с нашивками, где вместо слов стояли только номера. Дорога от шлагбаума до жилой зоны была вымощена плиткой, которую завозили откуда-то из Прибалтики, и по краям стояли аккуратно подстриженные кусты сирени — не те, что растут сами по себе, а те, за которыми ухаживает садовник с высшим образованием.

Здесь жили не просто богатые люди. Здесь жили те, кто управлял богатством. Замминистра внешней торговли, генерал-лейтенант из управления правительственной связи, директор всесоюзного объединения «Союзплодоимпорт», главный конструктор закрытого КБ, которое разрабатывало системы наведения для ракет. Люди, чьи фамилии не печатали в газетах, но чьи портреты висели в кабинетах у тех, кто эти газеты выпускал. Их жены ходили в норковых шапках даже летом — не потому что было холодно, а потому что норма — это статус, как у собак породистых ошейник. Дети учились в спецшколах с углубленным английским, где преподавали не просто учителя, а кандидаты наук, которым платили двойную ставку из особого фонда.

За высокими заборами, выкрашенными зеленой краской, которая не выцветала годами, текла жизнь, совершенно непохожая на ту, что показывали по телевизору в программе «Время». В холодильниках «ЗиЛ» с хромированными ручками стояли банки с балтийским шпротным паштетом и венгерской паприкой, лежали окорока, привезенные из ГДР, и сыры, названия которых обычный советский гражданин даже выговорить не мог. В погребах, выложенных кафелем, хранились ящики с грузинскими винами урожая семидесятых годов, и никто не считал, сколько там бутылок, потому что счет шел не на бутылки, а на ящики. В гаражах, отапливаемых и с автоматическими воротами, стояли «Чайки» и «ЗиЛы» с затемненными стеклами, и личные водители натирали их до такого блеска, что в борт можно было смотреться как в зеркало.

Но на самом краю поселка, там, где асфальтированная дорога кончалась и начиналась грунтовка, ведущая в старый сосновый бор, стоял дом, который выбивался из этого антуража, как заплатка на парчовом камзоле. Дом был довоенной постройки — бревенчатый, с низкой кровлей, на которой мох рос уже такими плотными подушками, что казалось, крыша покрыта зеленым бархатом. Крыльцо скрипело при каждом шаге, и в пазах между бревнами застряла старая пакля, вылезавшая наружу седыми космами. На фоне кирпичных особняков с колоннами и эркерами этот дом смотрелся как нищий на балу, и соседи — те, что повыше рангом, — поглядывали на него с брезгливым любопытством, как поглядывают на заросший сорняками пустырь рядом с английским газоном.
Жила в этом доме Матрена Степановна Громова. Соседи звали ее просто Матреной, без отчества, по-свойски, но не потому что были близки, а потому что не считали нужным церемониться с человеком, у которого нет ни машины, ни дачи в Подмосковье, потому что эта дача и была его домом, и другого у него не было. Матрене Степановне шел шестьдесят восьмой год. Роста она была невысокого, худощавой, с прямой спиной, которую не согнули ни годы, ни работа в огороде, ни то, что она пережила задолго до того, как поселилась здесь. На ней всегда был чистый ситцевый платок, завязанный узлом на затылке по-деревенски, и темное платье с длинными рукавами, даже в жару. Лицо у нее было спокойным, как у человека, который видел такое, что испугать его уже ничем нельзя, и которое поэтому просто отдыхало от любых эмоций.

Она выращивала малину — лучшую во всей округе. Крупную, сладкую, такую, что даже жены генералов, привыкшие к импортным фруктам, приезжали к ней на велосипедах с корзинками и покупали у калитки, а потом ставили на стол и говорили гостям: «Это наша, местная, с настоящего куста». Матрена не торговалась, отдавала дешево, и соседки думали про себя: «Старая, глупая, не понимает, сколько это стоит на самом деле». Но Матрена понимала. Просто деньги для нее давно перестали быть тем, ради чего стоит жить. Детей из соседних домов, которые забегали к ней в огород тайком от родителей, она угощала горстями прямо с куста, не считая ягод, не ругая, и дети ее любили той чистой любовью, которую взрослые теряют где-то по дороге из детства.

Никто из новых обитателей поселка — ни важные чиновники с портфелями из крокодиловой кожи, ни их жены с маникюром, который стоил больше, чем зарплата инженера за полгода, — никто из них не задумылся ни разу, кем была эта женщина сорок лет назад. Они видели ее руки — узловатые пальцы с распухшими суставами, темные от земли ногти, легкую дрожь в кистях, когда она держала кружку с чаем. «Возрастное», — говорили они снисходительно и переводили взгляд на свои ухоженные руки, покрытые кремом «Балет», который доставали по блату в «Березке».

Они не знали главного. Дрожь в руках Матрены Степановны появлялась только тогда, когда эти руки ничего не делали. Когда они просто лежали на коленях или держали пустую чашку — тогда пальцы начинали мелко трястись, выдавая прожитые годы и накопленную усталость. Но стоило ее пальцам сомкнуться вокруг холодного металла — любого металла, хоть черенка лопаты, хоть приклада, — как дрожь исчезала бесследно. Руки становились твердыми, неподвижными, профессионально-спокойными. Матрена Степановна Громова. Старший сержант отдельного истребительного батальона. Сорок семь подтвержденных ликвидаций офицерского состава противника. Орден Красного Знамени, два ордена Отечественной войны, медаль «За отвагу», полученная в восемнадцать лет за то, что она три дня ползла по нейтральной полосе с двумя гранатами в вещмешке, чтобы уничтожить корректировщика, который сажал артиллерию на их батальон.

На фронте у нее было прозвище, которое немцы выцарапывали на стенах блиндажей, когда находили ее работу. «Лесная колдунья». Она могла лежать в засаде трое суток — в болоте, под дождем, в снегу, в жару, — не шевелясь, не кашляя, не моргая, только дыша через раз, чтобы пар не выдал позицию. Она ждала. Ждала, когда в перекрестье оптического прицела появится та самая фигура — офицерские погоны, фуражка с высокой тульей, кожаная планшетка на боку. Один выстрел. Один. Потом она сворачивалась и уходила в лес, и через минуту ее уже нельзя было найти ни одной собаке, потому что она умела делать так, что запах человека исчезал — перебивался хвоей, болотной тиной, полынью. Война закончилась в сорок пятом, но для Матрены она не закончилась. Она просто ушла в подполье — в тишину огорода, в шелест малиновых кустов, в скрип половиц старого дома.
Единственным светом в ее жизни была внучка, Катя. Катенька. Дочь старшего сына, который не вернулся из Венгрии в пятьдесят шестом. Нет, не из того, что показывали в газетах, — из одной операции, которая в документах значилась как «наведение конституционного порядка». Сын, Николай, гвардии лейтенант, погиб при невыясненных обстоятельствах, и тело его так и не нашли, только звездочку с пилотки привезли в конверте. Катя выросла без отца, но не выросла озлобленной. Наоборот — она была какой-то удивительно светлой, прозрачной, как родниковая вода. Смешливая, тихая, с длинной русой косой, которую она заплетала в три пряди и перекидывала через плечо, и с голосом — чистым, высоким, таким, что когда она пела во дворе, соседи открывали форточки и слушали, забывая про свои дела.

Она училась в музыкальном училище имени Гнесиных, хотела стать преподавателем вокала. «Бабушка, — говорила она, сидя на крыльце в вечерних сумерках, — музыка — это единственное, что не может быть фальшивым. Даже если человек врет, когда поет, это слышно. По голосу все понятно». Матрена Степановна кивала, хотя не совсем понимала, что значит «по голосу все понятно», но верила внучке, потому что та никогда не обманывала. Этим летом, перед третьим курсом, Катя приехала на каникулы. Привезла с собой ноты Римского-Корсакова, легкое платье в горошек, которое сшила сама на старой машинке «Зингер», и привычку уходить рано утром в лес с этюдником — она еще и рисовала, потому что талант, если он есть, не помещается в одну узкую щель, он бьет фонтаном из всех отверстий сразу.

Матрена доставала из старинного сундука, обитого жестью, накрахмаленные скатерти, вышитые еще ее матерью крестиком, пекла пироги с вишней и смотрела на внучку тем взглядом, который не передать словами — в нем было все: и любовь, и благодарность, и тихая радость, и страх, притаившийся где-то глубоко, на самом дне, как щука в омуте. Страх того, кто уже потерял слишком много и знает, что жизнь не имеет привычки останавливаться на достигнутом, что она всегда добавляет новую потерю к списку старых, просто чтобы проверить, не сломался ли ты окончательно.

Но беда уже жила рядом. За соседним забором — через два дома от Матрениной избушки — этим летом обосновалась шумная компания. Четверо молодых людей. Дмитрий, Аркадий, Сергей и Константин. Двадцать два — двадцать три года, все из семей, которые в советской иерархии стояли настолько высоко, что их фамилии знали только посвященные.

Дмитрий был сыном начальника главка Министерства внешней торговли — высокий, с накачанными плечами, с той ленивой грацией хищника, который знает, что в этой саванне у него нет естественных врагов. Он учился в МГИМО на международно-правовом факультете, хотя набрал на вступительных едва проходной балл, но для таких, как он, баллы были формальностью — достаточно было одного звонка отца в приемную комиссию. Говорил Дима медленно, растягивая слова, с той интонацией, которая означает: «Я никуда не спешу, потому что время работает на меня». Одевался в джинсы «Монтана», которые доставал через знакомых в Венгрии, и носил часы «Полёт» с позолоченным корпусом — не самые дорогие, но такие, каких в открытой продаже не было.

Аркадий был племянником генерал-майора КГБ. Коренастый, с квадратной челюстью и руками, которые, казалось, были созданы для того, чтобы ломать, а не строить. Он занимался боксом, имел кандидата в мастера спорта и привычку решать любые споры кулаками. Но не потому что был глупым — нет, он был достаточно умен, чтобы понимать, что сила его не в мышцах, а в дядиных погонах, но кулаки доставляли ему дополнительное удовольствие, как десерт после сытного обеда.
Сергей, сын директора Центрального универмага — того самого, на площади Дзержинского, — был худым, вертлявым, с быстрыми глазами и еще более быстрыми руками. Он не умел сидеть спокойно, постоянно что-то теребил, крутил в пальцах зажигалку или монетку, и говорил так, будто каждое слово стоило ему денег. Он привык к тому, что любую вещь — от импортного магнитофона до дефицитного мяса — можно достать, если знать нужных людей, а он знал всех нужных людей, потому что папин магазин был центром притяжения для тех, кто что-то распределял.

Константин, сын заместителя министра рыбного хозяйства, был полной противоположностью Сергею — медлительный, грузный, с вечно потным лицом и добродушной улыбкой, которая исчезала, как только он не получал желаемого. Тогда улыбка сменялась обидчивым поджатым ртом, и он начинал ныть тем противным, капризным голосом, который действовал на нервы даже его друзьям. Но терпели, потому что у Кости была машина — новенькая «Волга» с кондиционером, которую отец выписал из ГДР по спецзаказу.

Они приезжали в Боровое на двух черных «Волгах», груженных ящиками с коньяком «КВВК» и армянским коньяком «Ахтамар», коробками с болгарскими сигаретами «Опал» и финскими сервелатами, банками черной икры, которую брали прямо с Астраханского рыбозавода через Костиного отца. По вечерам они включали магнитофон «Романтик» на полную громкость и слушали западные записи — «Бони М», «АББА», «Смоки», — которые Сергей привозил на бобинах из-за границы. Соседи морщились, но молчали. Кто ж посмеет сделать замечание сыну замминистра?

Для них весь поселок — лес, озеро, тихие улочки, старухи с огородами, — был не более чем декорацией, фоном для их отдыха. Они смотрели на местных жителей с той брезгливой снисходительностью, с какой смотрят на мебель в дешевой гостинице: временно, неудобно, но терпимо. Они не знали и не хотели знать, что у этих людей есть имена, истории, боль, радость, прошлое. Для них существовали только «дачники» и «местные», и разница между этими двумя категориями была такой же огромной, как между человеком и его тенью.

Десятого августа жара достигла своего пика. Термометр, висевший на веранде у Матрены Степановны в тени, показывал тридцать шесть градусов. Воздух стал таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Даже птицы замолчали, попрятавшись в листве. Катя сказала бабушке, что пойдет на озеро — искупаться, освежиться. Озеро Лесное, до которого было полчаса ходу по тропинке через сосновый бор, всегда славилось чистой холодной водой, и в такую жару там наверняка никого не было.

— Бабушка, я ненадолго, — сказала Катя, целуя Матрену в щеку. — Ты пироги не ставь, я вареников хочу, с вишней.

— Хорошо, внученька, — ответила Матрена, вытирая руки о фартук. — Только не купайся одна глубоко, смотри.

Катя засмеялась тем легким, колокольчиковым смехом, который так любила бабушка.

— Я умею плавать, ты же знаешь.

Она вышла за калитку — в светлом ситцевом платье,
А что было потом? 

Катя ушла по тропинке так легко, будто сама жара расступалась перед ней, и Матрена Степановна ещё долго стояла у калитки, не возвращаясь в дом, просто слушая, как постепенно затихают её шаги в сосновой тишине, где даже воздух казался настороженным, как перед грозой, которая уже собралась где-то за горизонтом, но ещё не решила, когда именно обрушиться.

А в это время у озера Лесного трое богатых отпрысков уже успели выпить достаточно, чтобы потерять ту тонкую грань, которая обычно отделяет глупую браваду от опасности, и именно в этот момент они заметили Катю, и не потому что она была для них чем-то особенным как человек, а потому что в их мире всё красивое автоматически становилось доступным, а всё доступное — разрешённым, и поэтому Дмитрий, лениво прищурившись, сказал то, что потом стало точкой невозврата:

— Смотри, какая… тихая, будто из другого времени.

Они не обсуждали это долго, потому что в их компании никогда не обсуждали по-настоящему — решения там принимались не разумом, а ощущением безнаказанности, и уже через несколько минут они шли следом по тропинке, не скрываясь, не ускоряясь, как люди, которые уверены, что сам факт их желания уже является законом, и что мир обязан подстраиваться под их настроение.

Катя сначала даже не поняла, что они идут именно за ней, потому что в её мире такие вещи казались невозможными, почти литературными, и только когда Аркадий вышел вперёд и перегородил ей путь на узкой лесной дорожке, где сосны стояли так плотно, что свет падал полосами, как через решётку, она остановилась и тихо сказала:

— Мне нужно домой.

И в этом голосе не было ни вызова, ни страха — только простая уверенность человека, который не привык, что его не слышат.

Но они уже не слушали.

Сергей усмехнулся, будто это была игра, в которой заранее известен исход, и сделал шаг ближе, и именно в этот момент Катя впервые по-настоящему почувствовала, что лес вокруг стал слишком тихим, настолько тихим, что даже её собственное дыхание прозвучало громче, чем всё остальное.

— Да ладно тебе, — протянул он, — мы просто поговорим.

И то, как он это сказал, было хуже угрозы, потому что в его голосе не было сомнения, а значит, не было и границ.

Катя отступила назад, но сзади уже стоял Константин, и этот простой факт — что путь назад исчез так же естественно, как будто его и не было — заставил её сердце ударить резко, коротко, как у человека, который вдруг понял, что оказался в ловушке, не заметив, как именно в неё вошёл.

Она попыталась позвать громче, но звук утонул в лесу, и тогда Дмитрий медленно подошёл ближе и сказал почти спокойно, почти доброжелательно:

— Не усложняй, мы всё решим быстро.

И в этот момент в её взгляде впервые появилась не паника, а что-то другое — тихое, собранное, почти отстранённое, как будто внутри неё кто-то переключил режим восприятия, и лес, запах смолы, лица перед ней — всё стало резким, чётким, фиксируемым, как перед тем, как память начинает работать отдельно от эмоций.

А далеко-далеко, в старом доме на краю поселка, Матрена Степановна вдруг остановилась на крыльце, хотя ещё секунду назад собиралась вернуться в дом, и сама не понимая почему, посмотрела в сторону леса так, как смотрят люди, которые слишком много раз в жизни уже опоздали на несколько секунд.

И в этот самый момент Катя впервые услышала за спиной другой звук — не шаги, не голос, а короткий сухой треск ветки, которого не должно было быть, если бы лес оставался просто лесом.