Он вернулся с войны — живой, но с пустыми глазами, и замер у порога собственного дома, увидев в руках жены чужого ребёнка. Ещё миг — и он бы сломал всё, что осталось, но внезапно соседка выкрикнула правду о письмах, сожжённых много лет назад, и тайна этого мальчика перевернула всё с ног на голову
Наполнив ведро до краёв студёной водой из колодца, Агафья Ильинична с трудом распрямила натруженную поясницу. Ведро она поставила на траву, а сама замерла, приложив ладонь козырьком ко лбу. По пыльной дороге, что змеёй вилась мимо её огородов к лесу и дальше, к большаку, шёл человек. Шёл он не со стороны станции, как обычно ходят, а оттуда, с холмов, где еще весной гремело и полыхало.
Солдат. Это сразу было видно и по выгоревшей до белесости гимнастёрке, и по скатке через плечо, и по той особенной, тяжелой походке, когда человек уже привык опираться на палку, но стыдится этой привычки и прячет палку за спину.
Агафья Ильинична вздохнула, отерла фартуком вспотевшее лицо. Сколько их прошло — и не счесть. В сорок первом — на восток, серые от горя, с детьми на руках, с узлами. В сорок четвертом и сорок пятом — обратно, на запад. Одни, хромые, безрукие, на костылях, другие — бодрые, с медалями на гимнастерках, но с той же затаенной болью в глазах.
Кто-то останавливался у калитки, просил напиться. Агафья поила их молоком, совала в руки краюху хлеба, яйца. Многие отказывались: «Спешим, мать, спасибо! Дома заждались!» И всякий раз это слово — «мать» — обжигало её, будто кто-то невидимый проводил раскаленным прутом по самому сердцу. И тут же в груди разливалась странная, щемящая гордость. «Мать», — повторяла она про себя. — «Мать». Господи, да разве ж она не мать? Она мать. И будет ею всегда, сколько бы лет ни минуло.
– Ты чего застыла, Агафья? Ведро прозеваешь, – раздался скрипучий голос от крыльца.
На завалинке сидел её муж, Тихон Савельич. Сидел, грел на солнце кости, хотя жара стояла такая, что плавилась смола на стволах яблонь. Тихон после контузии всё зяб, даже в самый жаркий полдень накидывал на плечи старый эипун.
– Да вон, гляди, – кивнула Агафья. – Опять солдатик бредет.
Тихон прищурился, долго всматривался в фигуру на дороге, потом крякнул, полез в карман за кисетом.
– Молодой. Иде хромой, не иде. Нога, видать, того… Или контуженый. Сейчас подойдет. Ты, мать, молока-то вынесла бы.
– Сама знаю, – огрызнулась Агафья беззлобно.
Она всегда так огрызалась, когда Тихон учил её жить. А он учил постоянно, хотя тридцать лет прожили душа в душу. Привычка.
Солдат тем временем подошел ближе. Теперь было видно его лицо — молодое, но словно присыпанное пеплом, с глубокими складками у рта и провалившимися глазами. Гимнастерка висела на нём мешком, хотя плечи были широкие, крепкие. Остановился он у калитки, снял пилотку, вытер ею лоб.
– Здравия желаю, хозяева. Не найдется ли водицы испить? – голос у него был сиплый, простуженный.
– Отчего ж не найдется? Найдется, – засуетилась Агафья. – Ты заходи, заходи в ограду, чего за калиткой-то стоять? Там и присядь, на лавочку. Тихон, подвинься, дай человеку место.
Солдат вошел, сел на лавку рядом со стариком, поставил вещмешок под ноги. Агафья принесла большой глиняный жбан, доверху наполненный ледяной водой, и второй, поменьше, с молоком, положила на тарелку ломоть хлеба и горсть лука.
– Ты ешь, милый, ешь. С дороги-то оно как…
Солдат пил жадно, большими глотками, вода текла по подбородку, капала на гимнастерку. Отпив половину жбана, он перевел дух, отломил хлеба.
– Спасибо, хозяева. Век не забуду. – Он поднял глаза на Агафью, и она вдруг заметила, какие они у него странные — то ли мутные, то ли прозрачные, как у очень старого человека или у того, кто много чего повидал.
– Ты откуда сам-то будешь? – спросил Тихон, раскуривая хитро скрученную цигарку.
– С-под Вязьмы я. Смоленские мы. А сейчас вот… домой иду, – солдат помедлил, прежде чем сказать последнее слово. – В Сосновку нашу. Тут недалече, верст десять, слышал я.
– Сосновка? – переспросил Тихон. – Знаю Сосновку. За лесом будет, за Гнилым оврагом. Там у меня кум жил, до войны. Павел Криворучко. Не слыхал?
Солдат покачал головой.
– Не, не слыхал. Я с той стороны, с выселков. Может, не знали.
Агафья присела на корточки рядом с крыльцом, подперла щеку ладонью. Ей всегда хотелось поговорить с этими прохожими, расспросить. Но расспрашивать было нельзя. У каждого свое горе, свой груз. Они сами расскажут, если захотят.
– А как звать-то тебя, сынок? – спросила она тихо.
– Степаном кличут. Степан Фёдорович я, Кораблев, – ответил солдат, прожевывая хлеб.
– Степан… Хорошее имя. Степан – значит «венец» по-ихнему, по-церковному, – сказала Агафья. – А женат ли, Степан?
Солдат поперхнулся, закашлялся. Откашлявшись, долго молчал, потом глухо ответил:
– Женат, мать. Жена есть. Дома.
– Ну и слава тебе, Господи! – обрадовалась Агафья. – Ждет небось, извелась вся. Ты, поди, и писем не писал? Али писала она?
– Писал, – Степан помрачнел еще больше. – Не знаю… ответа не было. Может, не доходили. А может, и доходили, да… – он махнул рукой.
Тихон многозначительно переглянулся с женой. Было в этом «да» что-то такое, отчего на душе становилось тревожно.
– Ты, Степан, не гадай, – твердо сказал Тихон. – Ты иди. Придешь – узнаешь. А гадать – только душу травить. У нас вон сын был… – он запнулся, поправил съехавший с плеча зипун. – Сын был, Павлуша. Тоже не пришел. Похоронка пришла. А ты вот… живой. Иди.
Степан поднял глаза на старика. Взгляд его стал еще более странным — в нем мелькнуло что-то похожее на зависть. Живой… Легко сказать — живой. А зачем живой, если внутри всё выжжено, если по ночам снится одно и то же — как Петька Смирнов кричит, как его, Петьку, разрывает на куски, и Степан не может ему помочь, только ползет, загребая руками жижу, а Петька кричит и кричит…
– Ты посиди, отдохни, – засуетилась Агафья, видя, что лицо солдата покрылось мертвенной бледностью. – Может, в баньке попаришься? У нас банька топится по субботам, а нынче как раз суббота. Тихон, натаскал бы воды…
– Не надо, – Степан поднялся. – Пойду я. И так засиделся. Дойду до Сосновки засветло, успею. Спасибо вам, люди добрые. Низкий поклон.
Он надел пилотку, вскинул на плечо мешок и, припадая на левую ногу, зашагал прочь, даже не обернувшись.
Агафья долго смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, где дорога уходила в лес.
– Тяжелый человек, – сказал Тихон, докуривая цигарку и гася окурок о подошву сапога. – Дюже тяжелый. Глаза нехорошие. Пустые.
– Не говори, – вздохнула Агафья. – У всех они такие теперь. Пустые. Или полные такого, что и не приведи Господь. Вот и наш Павлуша… – голос её дрогнул.
Комментарии
Отправить комментарий