Моя свекровь считала, что я проглочу чужую наглость за столом. Но тишина воцарилась совсем по другой причине
«Оленька, когда моешь ванну, не просто води губкой по эмали. Нужно вкладывать душу. Ванная — это лицо хозяйки дома», — провозгласила Алла Марковна, стоя в дверях со скрещёнными на груди руками.
Сама она была в бордовом бархатном халате, из-за которого напоминала то ли старую римскую матрону, то ли занавес провинциального театра.
Я выпрямилась, сняла резиновую перчатку и посмотрела на свекровь. Мы с мужем Сашей переехали к ней, в её трёхкомнатную квартиру, месяц назад. Наша собственная двушка стояла в руинах из-за капитального ремонта, и Алла Марковна любезно предложила пожить у неё.
«Мы же семья. Как-нибудь устроимся», — сказала она тогда.
Устроились быстро: я стала бесплатной домработницей, кухаркой и прачкой одновременно.
«Алла Марковна, — спокойно ответила я, — если ванная — это лицо хозяйки дома, почему тогда в этом самом «лице» плавают волосы твоей дочери Жанны, а на бортике сохнет её кофейный скраб для тела?»
«Жаннечка устала! У бедняжки трудный семестр в частном вузе. Она вкладывается в своё будущее! А ты работаешь дома за компьютером. Ты и так сидишь, могла бы заодно и убраться, разве нет?»
Я усмехнулась краем губ. Жанне было двадцать три года. Её «вклад в будущее» заключался в ежедневном наращивании ресниц до состояния пушистых гусениц и посиделках в кальянных.
«Кстати, об уборке, — сказала я, решив дать ей маленький урок, прежде чем она удалится в свою комнату. — Вчера ты вылила в унитаз смесь соды и уксуса, потому что так посоветовали в какой-то передаче. Но кислота и щёлочь нейтрализуют друг друга и дают просто углекислый газ и воду. Это химия за седьмой класс. От известкового налёта нужна только кислота. Сода с уксусом хороши для теста, но не для чистки труб».
Свекровь высокомерно вздёрнула подбородок.
«В наше время умели всё делать без твоих учёных разговоров и химии. Природная женская энергия чистит дом лучше любой кислоты, потому что передаётся через труд и смирение!»
«Алла Марковна, ты тридцать лет проработала кассиршей в заводской столовой, — сказала я, облокотившись на швабру, из чистого любопытства. — Ты дезинфицировала котлеты по тринадцать копеек силой мысли и заряжала подносы женской энергией прямо у кассы?»
«Неблагодарная, наглая женщина! Я приютила тебя с мужем, а ты теперь льёшь свой яд в святом месте!» — вскричала свекровь, и лицо её пошло красными пятнами.
Она развернулась и, гордо вскинув голову, удалилась на кухню, неся свою обиду, как церемониальное красное знамя.
Я просто пожала плечами и вернулась к работе. Мне не было больно. Ситуация забавляла меня своей прозрачной абсурдностью.
Мой муж Саша целыми днями пропадал на ремонте нашей квартиры, а вечером падал в постель без сил. Он искренне верил, что мы все живём в идеальной семейной гармонии.
Я не жаловалась. Я просто копила материал.
По-настоящему интересные улики появились в четверг.
Стационарный телефон — реликт эпохи динозавров, который Алла Марковна держала для звонков подругам, — громко зазвонил. Свекровь была в поликлинике, а Жанна, как обычно, спала до двух часов дня.
Я взяла трубку.
Звонили из деканата.
Женщина с приятным, но сухим голосом спросила, почему студентка Жанна Игоревна не появлялась на занятиях с февраля. Она также напомнила, что если задолженность в 80 000 рублей не будет погашена до конца недели, приказ об отчислении отправят на подпись ректору.
Я аккуратно положила трубку.
Пазл сложился.
На прошлой неделе Алла Марковна хвасталась по телефону, что дала Жаннечке деньги на оплату учёбы.
Судя по новому айфону в руках золовки, знания, видимо, теперь загружаются прямо на устройства.
Вершина абсурда была намечена на субботу.
Алла Марковна устраивала изысканный ужин для трёх старых школьных подруг.
С самого утра свекровь руководила операцией.
«Оля, начини утку яблоками, но не пересуши. Салаты нарежь тонкой соломкой. Нина Ильинична не может жевать крупные куски, у неё новые мосты. И начисти хрусталь до блеска!»
Я молча готовила.
Утка томилась в духовке. Три вида салатов украшали стол. Тарталетки с икрой ждали своего часа.
Жанна вышла из комнаты за пять минут до прихода гостей. На ней был шёлковый костюм. Она лениво потянулась, взяла тарталетку и надкусила её.
Вскоре по коридору поплыл запах корвалола и винтажных духов.
Гостьи прибыли.
Дамы расселись за столом с восхищёнными вздохами.
«Алла, какая же ты потрясающая хозяйка! — воскликнула Нина Ильинична, размахивая руками, отчего блеснули её новые мосты. — Утка тает во рту! А салаты — прямо как в ресторане! Как ты в твои годы всё успеваешь?»
Алла Марковна расцвела, как майская роза, и повела плечом.
«Ну что вы, девочки, это же просто дар. У меня всегда были золотые руки. Учишь-учишь молодёжь, да что толку…»
Она бросила в мою сторону выразительный взгляд, но я лишь молча подливала гостьям морс.
«А где же наша красавица Жанночка? — спросила третья подруга, Валентина Петровна, промакивая губы салфеткой. — Учится, наверное, день и ночь?»
«Учится, учится, — с гордостью подтвердила Алла Марковна. — Отличница! Я на неё последнее отдаю, лишь бы у девочки было будущее. Восемьдесят тысяч в этом семестре одна плата за обучение, между прочим. Не жалко для родной кровиночки».
Я поставила на стол блюдо с тарталетками и аккуратно произнесла:
«Кстати, об учёбе. В четверг звонили из деканата. Интересовались, почему Жанна Игоревна не была на занятиях с февраля. И напоминали про задолженность в восемьдесят тысяч — если не оплатить до конца недели, документы пойдут на отчисление».
За столом стало очень тихо.
Нина Ильинична медленно опустила вилку. Валентина Петровна подняла брови так высоко, что они скрылись под чёлкой.
«Как… как не была? — растерянно переспросила Алла Марковна. — Я же сама деньги давала…»
Из коридора донёсся звук, с которым обычно роняют телефон. Жанна застыла в дверях кухни с побледневшим лицом, и её новенький айфон медленно сползал по стене.
«Мам, я всё объясню…» — начала она, но голос предательски дрогнул.
«Восемьдесят тысяч, Жанночка, — тихо, почти ласково повторила Алла Марковна, и от этой мягкости у меня по спине пробежал холодок. — Я ведь их лично сняла со сберкнижки. Куда же они делись?»
Гостьи деликатно уставились в свои тарелки, но было видно, что ни одна не пропустит ни слова.
«Там… там были расходы… на учебники…» — Жанна попыталась зайти с козырей, но айфин последней модели в её руке говорил сам за себя.
Я тихо отошла к плите, будто бы проверить утку, хотя на самом деле просто не хотела мешать развязке, которую копила месяц.
«Учебники по тринадцать тысяч штука, значит, — процедила Алла Марковна, и её бархатный халат вдруг перестал напоминать театральный занавес, а стал больше похож на мантию судьи. — Зинаида Павловна, извините, я вас на минуту оставлю».
Она поднялась и, не повышая больше голоса — что было куда страшнее крика — вышла вслед за дочерью в коридор.
Дверь в комнату Жанны закрылась. Но стены в квартире были советские, тонкие, и разговор всё равно доносился обрывками: «…кальян… ресницы… а мне ты говорила…»
Я вернулась к столу с чайником.
«Не желаете ли чаю, пока подождём?» — спросила я гостей самым будничным тоном.
Нина Ильинична посмотрела на меня с новым, каким-то оценивающим интересом.
«Оленька, а ты, значит, всё это время знала?»
«Я просто мыла ванную, — пожала я плечами. — Знаете, как говорится, ванная — это лицо хозяйки дома».
Гостьи, кажется, не нашлись что ответить на эту философию и молча взяли по тарталетке.
Из коридора донёсся звук хлюпающего носа — Жанна, видимо, перешла к слезам, коронному номеру, который безотказно действовал на мать последние двадцать три года. Но в этот раз пауза после всхлипываний затянулась подозрительно долго, и я поняла: не сработало.
Минут через десять Алла Марковна вернулась к столу. Лицо её было спокойным, но каким-то новым — будто с него сошёл слой театрального грима. Она села, аккуратно расправила салфетку на коленях и произнесла:
«Прошу прощения, дорогие. Небольшое семейное недоразумение. Уже решается».
Никто не осмелился уточнять подробности. Ужин продолжился, гости нахваливали утку и салаты, а я разливала чай с самым безмятежным видом. Жанна за стол так и не вышла.
Когда гостьи, тепло попрощавшись, ушли, а Саша всё ещё пропадал на своей стройке, Алла Марковна нашла меня на кухне, где я домывала последнюю тарелку.
Она долго молчала, глядя, как я вытираю руки полотенцем. Потом сказала — тихо, без всякого высокомерия, каким она разговаривала месяц назад:
«Ты ведь знала ещё в четверг. Почему не сказала сразу?»
«А ты бы поверила? — спросила я, не оборачиваясь. — Или сказала бы, что я лью яд в святом месте?»
Она поморщилась, как от зубной боли, но не нашлась, что возразить.
«Насчёт ванной, — добавила я, вешая полотенце на крючок. — Пусть теперь Жанна её моет. У неё, я думаю, будет для этого время. Особенно если она не восстановится в институте, а пойдёт работать, чтобы отдать тебе эти восемьдесят тысяч».
Алла Марковна долго смотрела на меня. Потом, впервые за месяц, в её взгляде не было ни превосходства, ни обиды — только усталость немолодой женщины, которую только что как следует отрезвили.
«Хорошо, — сказала она наконец. — Ванная теперь её. А ты… ты просто живи спокойно, Оля. Больше ничего не прошу».
Через неделю наш ремонт закончился, и мы с Сашей вернулись в свою квартиру. Уходя, я в последний раз заглянула в ту самую ванную. На бортике, вместо кофейного скраба, стояла Жаннина резиновая перчатка — новая, ещё не разношенная.
Я улыбнулась и закрыла за собой дверь.
Комментарии
Отправить комментарий