Марфа пристально смотрела на молодую женщину, стоящую у печи. Взгляд её, обычно суровый, сейчас был полон немого укора и разочарования, которое копилось месяцами, а может, и годами.
— Вот что же ты за жена такая? — начала она, и слова её, тихие, но отточенные, как лезвие, повисли в тёплом, насыщенном запахом свежего хлеба воздухе избы. — Муж на работу пошёл, хоть бы слово ласковое сказала, хоть бы улыбнулась ему вслед. Будто не супруг тебе, а чужой, будто не он кормилец в доме и отец твоему ребёнку.
Варвара медленно повернулась. Руки её, привычные к работе, на мгновение замерли на краю дубового стола. Во взгляде, устремлённом на свекровь, не было ни страха, ни подобострастия — лишь усталое, холодное спокойствие, отполированное до блеска.
— А чему мне улыбаться? — голос её звучал ровно, почти монотонно. — Тому, что ваш сын опять посреди ночной темноты явился ко мне? Хотя мы с ним всё давно обговорили и условились…
— Стыд и позор! — всплеснула руками пожилая женщина, и её лицо исказила гримаса искреннего страдания. — Кто бы знал, кто бы слышал такие речи под родною крышей! Это что же делается-то на свете! Ты жена ему, законная супруга, а такие вещи вслух произносишь!
— А вам, мама, отчего позориться? Чего вы вдруг так переживаете? — Варвара усмехнулась, и в этой усмешке сквозила горькая, давно выношенная насмешка над всем миром. Она боялась эту женщину лишь в первые два года своей несчастливой семейной жизни, пока носила под сердцем дитя. Теперь страх испарился, оставив после себя лишь пустоту и лёгкое презрение. — Как и условились мы с ним — я ему рожаю наследника, он оставляет меня в покое. Я выполнила своё условие на второй год после той свадьбы, на которую шла, как на плаху. И что вы от меня теперь хотите? Чего требуете?
— Я ещё внуков хочу! — выкрикнула Марфа, и её голос дрогнул. Она качала головой, седые пряди выбивались из-под тёмного платка. — Я хочу, чтобы ты сына моего уважала, любила, как положено жене! Чтобы дом был полной чашей, а не ледяной пустотой!
— Внуки у вас будут, непременно, — ехидно, почти весело улыбнулась молодая женщина. Глаза её, серые и ясные, блеснули. — Послушать людей на сходке, так Степан от вдовушки Аксиньи не вылезает. Оттого и непонятно мне, чего он забыл в моей спаленке, когда у другой и душа, и сердце его остались.
Варвара накинула на плечи большой шерстяной платок и вышла на улицу, прихватив с собой полуторагодовалого сынишку.
Хрустальный, морозный воздух деревенского утра обжёг ей лёгкие. Она смотрела, как сыночек бегает по двору, и думала. Думала о том, что всё её счастье, настоящее, глубокое и тихое, заключено именно в этом маленьком человечке.
Мысли невольно унесли её на три года назад, в тот роковой день, когда отец решил её судьбу с беспощадной простотой.
Отец Варвары, Гавриил, был крестьянином крепким, зажиточным и невероятно бережливым. Когда организовался колхоз, встал вопрос: как поступить с нажитым добром, чтобы избежать участи раскулаченных, но и не остаться совсем ни с чем.
— Может, Гаврила, по детишкам нашим разделить добро? — предложила Ульяна. — Каждой семье — свою часть. А что сверх положенного останется, то и сдадим, с чистой совестью.
Гавриил долго молчал, обдумывая слова жены, а затем произнёс то, что и определило дальнейшую судьбу Варвары.
— Есть у меня мысль получше, — сказал он. — Степан Воронцов, что в соседнем селе, давно на нашу Варьку заглядывается. Он теперь бригадиром в новом колхозе поставлен, человек уважаемый, с властью считается. Если отдам за него дочь, он поможет нам с оформлением документов на хозяйство, замолвит словечко перед комиссией, чтобы не всё, а часть добра оставили. Да и породниться с бригадиром — верное дело по нынешним временам.
— А Варька-то что скажет? — тихо спросила Ульяна. — Ей ведь только семнадцать, а Степан вдовец, старше её на пятнадцать лет.
— Что скажет, то и скажет, — отрезал Гавриил. — Не до девичьих капризов сейчас, Ульяна. Речь о выживании всей семьи идёт.
Варвара, услышавшая этот разговор через тонкую перегородку избы, той же ночью проплакала до рассвета, но перечить отцу не посмела — да и понимала уже тогда, вопреки юному возрасту, что её несогласие ничего не изменит, только разозлит отца сильнее и, возможно, повредит остальным членам семьи.
Свадьбу сыграли скромную, по тем скудным временам — без прежней деревенской пышности, но с обязательными по такому случаю самогоном и гармошкой. Варвара стояла у алтаря — точнее, перед председателем сельсовета, поскольку венчание в церкви было уже почти невозможным делом, — и чувствовала себя не невестой, а разменной монетой в сделке между отцом и будущим мужем.
Степан, получив в жёны молодую, красивую девушку из зажиточной семьи, действительно сдержал слово: помог Гавриилу оформить документы так, что часть скота и инвентаря удалось сохранить формально «для нужд колхозного бригадира», избежав полного раскулачивания.
Но обещание жениться «по-человечески», о котором намекал Гавриил дочери, стараясь смягчить горечь предстоящего брака, оказалось пустым звуком. Степан относился к Варваре именно так, как относятся к ценному приобретению — не более. Требовал наследника, требовал порядка в доме, но душевной близости, о которой мечтала любая девушка в её возрасте, между ними не возникло с самого начала.
Когда родился сын, названный в честь деда Гавриилом, Варвара, как она сама позже призналась Марфе в том разговоре у печи, восприняла это как выполнение условия негласной сделки — теперь, дав мужу наследника, она считала себя свободной от дальнейших супружеских обязательств, хотя формально брак, разумеется, оставался нерасторгнутым.
Степан, поначалу пытавшийся настаивать на большем, со временем действительно нашёл утешение на стороне — у вдовы Аксиньи, охотно принимавшей внимание бригадира, обеспечивавшего ей и её детям дополнительный продовольственный паёк. Варвара знала об этом, но, вопреки ожиданиям Марфы, не испытывала ни ревности, ни отчаяния — только облегчение от того, что муж реже беспокоил её собственную половину избы.
Единственной настоящей радостью, единственным смыслом её существования в этом доме, куда её отдали, как породистую кобылу опытному хозяину, оставался маленький Гавриил — сын, в котором она видела не наследника рода Воронцовых, а собственное, единственно верное будущее.
Годы шли. Варвара, внешне покорная, но внутренне непреклонная, тихо готовила почву для собственного освобождения — так же терпеливо и незаметно, как когда-то Лидия из соседней истории, о которой Варвара слышала краем уха от заезжих торговцев, готовила свой хитроумный план побега от нежеланного брака.
Она научилась грамоте лучше, чем от неё ожидали, — тайком, по вечерам, при свете лучины, изучая не только буквари, но и новые советские законы о правах женщин, о разводе, о разделе имущества, которые постепенно, шаг за шагом, менялись в те бурные годы, открывая перед решительными женщинами возможности, немыслимые ещё десятилетие назад.
К 1936 году, когда сыну исполнилось пять лет, а новое советское законодательство окончательно закрепило право женщины на развод без унизительной необходимости доказывать «уважительные причины», Варвара, вопреки ужасу и негодованию Марфы, подала заявление в сельсовет о расторжении брака.
— Ты опозоришь весь род! — кричала свекровь, узнав о её намерении. — Кто ты без мужа? Кто возьмёт тебя, разведёнку, с ребёнком на руках?
— Мне не нужен другой муж, мама, — спокойно ответила Варвара. — Мне нужна свобода растить сына так, как я считаю нужным, а не по указке человека, который видит во мне лишь исполнительницу своего требования о наследнике.
Степан, к удивлению многих в деревне, не стал яростно противиться разводу — за прошедшие годы его собственные отношения с Аксиньей укрепились настолько, что перспектива официально освободиться от формального брака с холодной, независимой Варварой его, пожалуй, даже устраивала.
Сына, вопреки опасениям Марфы, что «отец никогда не отдаст наследника», Варвара оставила себе по обоюдному согласию — Степан, куда больше привязанный к детям Аксиньи, которых фактически считал уже своей новой семьёй, не проявил особого желания бороться за формального наследника рода.
Варвара с сыном переехала в уездный город, где, благодаря упорно осваиваемой грамотности и природной сообразительности, устроилась работать сначала счетоводом в потребкооперации, а затем, пройдя ускоренные курсы, — бухгалтером на строящийся завод.
Гавриил, воспитанный матерью в атмосфере куда более тёплой и внимательной, чем та, что царила в доме Воронцовых, вырос человеком образованным и самостоятельным — впоследствии он с гордостью рассказывал собственным детям историю о матери, которая, вопреки всем правилам того сурового времени, сумела вырваться из брака, заключённого как торговая сделка, и построить собственную, независимую жизнь.
Марфа, дожив свой век в одиночестве после того, как Степан окончательно перебрался к Аксинье, так и не простила бывшей невестке «позора», который та якобы навлекла на семью разводом. Но соседи, поначалу тоже осуждавшие «непокорную разведёнку», со временем, наблюдая, как достойно Варвара поднимает сына одна, работая на ответственной должности, постепенно сменили гнев на уважение — редкое по тем временам признание женской самостоятельности, добытое ценой долгих лет терпеливого, незаметного сопротивления.
Комментарии
Отправить комментарий