Спрятался и подсматривал в бане, пока мылась жена друга

 

Спрятался и подсматривал в бане, пока мылась жена друга. Позор, парилка и мокрые волосы до пояса — вот из-за чего Илья, дрожа под полком, внезапно решил жениться на Василисе, перевернув с ног на голову всю свою жизнь и заставив всю деревню ржать до слёз

Летний воздух, густой и сладкий от пыльцы цветущих лип, словно мед, струился над тихой улицей. В тени старого вяза, возле резных ворот, стоял Илья Сомов, а к нему, широко улыбаясь, приближался его давний друг, Артем Белов.

— Говорят, будто ты намерен остепениться. Жениться собрался. И не гляди на меня с таким удивлением, сам поразился, услышав. Василиса Ветрова, кажется, никогда не была предметом твоих грез…

— Артем, да с чего ты такие диковинные мысли берешь? — Илья с недоверием покачал головой, и солнечный луч, пробившийся сквозь листву, золотил его темные волосы. — Где ты такую небылицу откопал? Жениться? И на ком? На Василисе? В мыслях даже не было.

— Не ведаю, Илья, были у тебя такие мысли или нет, но твоя матушка вчера с базара вернулась, вся в сиянии. «Гляди-ка, — говорит, — приятель твой до двадцати пяти лет ветром кружил, а видно, нашла на него управа. Василиса-то Ветрова сколько по нем томилась, теперь, видимо, своего добилась…»

— Ни сна ни духа… Что ты несешь, Артем?

Артем, шумно передвинув табурет на просторной, пахнущей сухим сеном и душицей веранде, рассмеялся: — Вот тебе раз, снова бабьи пересуды.

— А может, твоя Алена слух пустила? — спросил неженатый Илья, который никогда особого внимания Василисе не уделял. Напротив, узнав когда-то о ее тихой симпатии, он ощутил лишь мимолетную, юношескую спесь. — Подружки ведь они с твоей супругой неразлейвода, — добавил он, глядя в сторону огорода, где алели грядки спелой земляники.

— Да ну, зачем ей… да и некогда ей, с Матвеем нашим нянчится, мал еще, не спусти с него глаз. — Артем отмахнулся, словно от назойливой пчелы. — Ладно, брось ты. Садись-ка лучше, пока моей дома нет. Плеснем по малой толике, да потом в баньку, я ее как раз истопил, ждет нас.

— А Алена где?

— К сестре сбежала, мальчонку к моей матери отвезли, она у них в гостях, а отец на смене.

Друзья уселись за грубый деревянный стол, доставая незатейливое угощение. Несмотря на знойный летний день, на веранде царила приятная прохлада, воздух был напоен ароматом свежескошенной мяты, разложенной по углам заботливой рукой Артеминой матери.

Артем распахнул дверцу старого буфета, заглянул внутрь и с досадой хлопнул себя по колену. — Ах, чтоб тебя! Припрятала! Успела, Аленка, тут все свои порядки навести!

— Не нашлось? — переспросил Илья.

— Погоди, знаю я один потайной уголок. Мать недавно новую настойку поставила, уж готова должна быть, — Артем взял глиняный кувшин и направился к бане, но внезапно загромыхавший за воротами усталый грузовик отвлек его.

— О-ой, бригадир наш пожаловал, вечно не вовремя. Чего бы ему? Не моя смена сегодня! — Артем сунул кувшин в руки приятелю. — Сбегай пока в баню, там в предбаннике, под лавкой, в уголке прикрыто тряпицей, нацеди… а я пока разузнаю, что Ивановичу надо, неужто на работу выдернуть вздумал…

Илья отлично знал баню во дворе у Артема. Вернее, это была баня его родителей, срубленная крепко и на совесть еще тогда, когда они сами были мальчишками. И по сей день низкий сруб с резным коньком на крыше радовал глаз своей добротностью, и Илья часто приходил сюда, чтобы насладиться жарким паром и неторопливой беседой.

Уже в предбаннике повеяло сухим, настоянным на березовых вениках теплом. Он шагнул внутрь, ощущая, как ласковое тепло обволакивает его, предвкушая долгий вечер: душевный разговор, пар, легкую истому после. Наклонился, чтобы заглянуть под широкий полок, где обычно стояли банки с домашними заготовками. Но под потертым овчинным тулупом лежали лишь пушистые веники да пахнуло сухой полынью.

Илья, разочарованно выпрямившись, уже собрался уходить, как вдруг услышал сдержанный девичий смех и скрипнула дверь из предбанника. По голосу он безошибочно узнал Алену, супругу Артема. И хотя он ничего не брал, одна мысль, что его застанут здесь в одиночестве, вызвала мгновенный приступ нелепого смущения.
Он сам не понял, как двинулся, и в следующее мгновение уже был под тем же полоком, накрывшись тяжелым тулупом, а старая скамья, стоявшая рядом, послужила ему дополнительным укрытием.

Он надеялся, что она быстро уйдет. Однако Алена, напротив, вошла в парилку, а следом за ней — Василиса Ветрова, высокая, статная девушка с тихим нравом, чью неприметную симпатию к Илье он давно и старательно не замечал.

Смеясь и перебрасываясь беззлобными шутками, девушки поставили на скамью жестяные тазы, и звонкий звук на мгновение оглушил притаившегося Илью. Он замер, укрывшись с головой; какое-то старое тряпье, хранившееся под полком, дополнительно скрывало его. От одной мысли, что его обнаружат здесь, в чужой бане, он мгновенно покрылся испариной. Что они подумают? Решат, что подглядывает… И за кем? За женой друга

Илья вжался в тёмное пространство под широким банным полком так сильно, словно надеялся раствориться в старом дереве, пропитанном многолетним жаром, запахом берёзовых веников и терпкой полынью, которая была развешана по углам заботливой рукой хозяев, а сердце его колотилось с такой силой, что ему казалось — ещё немного, и девушки непременно услышат этот предательский стук, разносящийся по тесной парилке громче любого разговора, после чего ему уже никогда не удастся объяснить, каким образом он оказался здесь один, спрятавшись под полком, словно какой-нибудь деревенский воришка или, того хуже, бессовестный любитель подсматривать за женщинами.

Снаружи продолжали звучать голоса Алёны и Василисы, лёгкие, спокойные и наполненные той особенной непринуждённостью, которая появляется только между близкими подругами, привыкшими делиться друг с другом всеми радостями, тревогами и тайнами, и именно эта доверительная атмосфера заставляла Илью испытывать ещё больший стыд, потому что он невольно становился свидетелем разговора, который вовсе не предназначался для чужих ушей.

— Ты всё такая же упрямая, — со смехом произнесла Алёна, плеснув воду в таз. — Любая другая давно бы махнула рукой.

— На что махнула? — тихо спросила Василиса.

— Будто не понимаешь. На Илью своего.

При упоминании собственного имени Илья невольно напрягся.

Ему показалось, что даже воздух вокруг стал горячее.

Несколько мгновений Василиса молчала, а затем негромко ответила:

— Он никогда не был моим.

— Зато ты его любишь уже лет десять.

— Алёна...

— Что Алёна? Вся деревня знает.

В парилке повисла короткая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием раскалённых камней и шелестом воды.

Илья почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось.

Он действительно знал о чувствах Василисы.

Знал давно.

Ещё когда они были подростками.

Тогда его это даже забавляло.

Он ходил по деревне первым парнем, девушки сами искали повод заговорить с ним, а потому тихая привязанность Василисы казалась ему чем-то само собой разумеющимся, почти незаметным на фоне постоянного внимания других красавиц.

Но сейчас, лёжа под полком, он вдруг впервые почувствовал неловкость от собственных воспоминаний.

— Я уже давно ничего не жду, — наконец произнесла Василиса таким спокойным голосом, что Илье почему-то стало ещё тяжелее. — Просто привыкла. Бывает же так: человек становится частью твоей жизни, даже если сам об этом не знает.

Алёна тяжело вздохнула.

— Глупая ты.

— Возможно.

— А если завтра он женится на другой?

— Значит, так тому и быть.

— И ты даже плакать не станешь?

Василиса тихо рассмеялась.

Этот смех оказался неожиданно красивым.

Не звонким, не кокетливым, а тёплым и каким-то удивительно искренним.

— Наплачусь потом, когда никто не увидит.

Илья почувствовал, как его щёки начинают гореть сильнее жара раскалённой печи.

Ему вдруг стало не по себе от мысли, что эта девушка столько лет носила в сердце чувство, о котором он никогда всерьёз не задумывался, а она при этом не устраивала сцен, не бегала за ним, не пыталась обратить на себя внимание, а просто продолжала жить своей жизнью, оставаясь доброй, спокойной и удивительно светлой.

В этот момент девушки начали мыться, продолжая неспешную беседу о самых обычных вещах: о сенокосе, о предстоящей ярмарке, о соседях, о детях, о хозяйстве.

Илья слушал и всё больше удивлялся самому себе.

За все годы он ни разу по-настоящему не разговаривал с Василисой.

Он видел её каждый день.

Встречал на улице.

Здоровался.

Иногда помогал донести тяжёлые вёдра.

Но никогда не пытался узнать, какая она на самом деле.

А сейчас, прячась под полком словно последний дурак, неожиданно узнавал её лучше, чем за все предыдущие годы.

И именно тогда судьба решила окончательно над ним посмеяться.

Потому что внезапно тяжёлый тулуп, которым он прикрывался всё это время, зацепился за старую доску, медленно пополз вниз и с глухим шлепком рухнул прямо на пол посреди парилки.

Наступила такая тишина, что Илья услышал собственный вдох.

Потом второй.

Потом третий.

А затем раздался голос Алёны:

— Илья...

Медленно, очень медленно он высунул голову из-под полка.

Две пары женских глаз смотрели на него так, словно перед ними только что из-под земли вылез домовой.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Потом Василиса ахнула.

Алёна открыла рот.

А Илья понял, что за все двадцать пять лет своей жизни ещё никогда не испытывал такого всепоглощающего, оглушительного и беспощадного позора.

Несколько бесконечно долгих мгновений никто не двигался, словно время внезапно остановилось посреди раскалённой парилки, наполненной влажным жаром, запахом распаренной древесины и густым паром, который лениво поднимался к потолку, а затем медленно растекался под низкими закопчёнными балками, будто и сам не мог поверить в происходящее.

Илья сидел на полу возле полка, запутавшись одной ногой в старом овчинном тулупе, второй — в берёзовых вениках, которые в панике опрокинул на себя, и выглядел настолько нелепо, что даже сам понимал: ни одно объяснение на свете уже не способно его спасти.

Первой пришла в себя Алёна.

Она моргнула несколько раз, словно надеясь, что увиденное окажется миражом от жары, затем медленно поставила ковшик на лавку и произнесла таким тоном, каким обычно разговаривают с людьми, неожиданно свалившимися с крыши:

— Илья... а ты что здесь делаешь?

У Ильи пересохло во рту.

— Я...

— Да это мы уже поняли, что ты «я», — перебила Алёна. — Вопрос в другом. Почему ты сидишь под полком в нашей бане?

Василиса стояла чуть поодаль и смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читались одновременно удивление, растерянность и такое смущение, что Илье захотелось немедленно провалиться сквозь землю.

— Артём меня послал за настойкой, — выпалил он наконец. — Сказал, что она тут спрятана.

— И поэтому ты полез под полок?

— Искал.

— Час?

— Какой час?

— Мы тут уже почти сорок минут.

Илья почувствовал, как внутри всё оборвалось.

Сорок минут.

Он и сам не заметил, сколько времени прошло.

— Я хотел выйти...

— Но передумал?

— Услышал, что вы заходите.

— И решил спрятаться?

— Испугался.

Алёна уставилась на него так, словно пыталась определить степень его душевного расстройства.

— То есть ты взрослый мужик, двадцать пять лет от роду, испугался двух женщин?

— Ну...

— И поэтому залез под полок?

— Получается, что так.

Несколько секунд Алёна молчала.

Потом её губы дрогнули.

Ещё раз.

Потом плечи начали подрагивать.

И наконец она расхохоталась так громко, что даже камни в печи будто вздрогнули.

— Господи, Илья! — выдавила она сквозь смех. — Да ты совсем дурной!

Василиса сначала пыталась сохранять серьёзность, но, увидев выражение лица Ильи, тоже не выдержала и тихо засмеялась, прикрыв рот ладонью.

Этот смех окончательно добил его.

Он вскочил на ноги, зацепился за тулуп, снова едва не упал и врезался плечом в дверь.

Алёна уже буквально плакала от хохота.

— Ой, не могу... Ой, мамочки... Под полком сидел... Как кот, который сметану украл...

— Хватит смеяться, — буркнул Илья.

— Не могу!

— Алёна!

— Нет, вы посмотрите на него!

Василиса всё ещё улыбалась, но в её взгляде не было насмешки.

Наоборот.

Она смотрела на него так мягко, что ему стало ещё более неловко.

Именно поэтому он поспешно выскочил наружу.

Свежий вечерний воздух ударил в лицо.

Илья сделал несколько шагов по двору и только тогда остановился.

Из бани доносился неудержимый смех Алёны.

Через минуту появился Артём.

— Ну что, нашёл настойку?

Илья посмотрел на друга таким взглядом, что тот сразу насторожился.

— Что случилось?

— Ничего.

— Вид у тебя такой, будто тебя медведь по огороду гонял.

— Лучше бы медведь.

— Да что произошло-то?

В этот момент дверь бани распахнулась.

Алёна буквально вывалилась наружу, продолжая смеяться.

— Артём! — крикнула она. — Ой, не могу... Скажи своему другу спасибо...

— За что?

— За то, что он почти час просидел под полком, пока мы с Василисой мылись!

Во дворе повисла тишина.

Артём медленно повернулся к Илье.

— Чего?

— Всё не так было...

— Ты сидел под полком?

— Да.

— Пока моя жена была в бане?

— Да послушай же!

— Илья...

— Я случайно!

Алёна снова согнулась пополам от смеха.

Артём смотрел несколько секунд, после чего неожиданно тоже расхохотался.

Сначала тихо.

Потом громче.

Потом схватился за живот.

— Нет... Нет... Я сейчас умру...

— Артём!

— Под полком!

— Да хватит уже!

— Господи, Сомов! Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

Илья закрыл лицо руками.

Но хуже всего было даже не это.

Хуже всего было то, что в этот момент возле ворот остановилась соседка Прасковья Семёновна.

А спустя ещё пять минут о происшествии знала уже половина улицы.

К утру следующего дня о нём знала вся деревня.

Причём каждая новая версия становилась всё невероятнее предыдущей.

По одной истории Илья специально устроил засаду в бане.

По другой — собирался похитить Василису.

По третьей — уже сделал ей предложение прямо под полком.

Именно последняя сплетня почему-то прижилась особенно быстро.

А ещё через три дня Илья неожиданно для самого себя понял, что думает о Василисе постоянно.

О её голосе.

О её смехе.

О словах, которые она сказала тогда в бане.

И чем больше он вспоминал тот разговор, тем яснее осознавал, что впервые за долгие годы встретил человека, который действительно ему дорог... и которого он едва не потерял, даже не успев по-настоящему заметить.