Лютой зимой 1942 года молодая шофёрка Люба, потерявшая на фронте мужа, застревает в глухой тайге. Борясь со сном и морозом, она слышит тихий плач и чувствует чьё-то незримое присутствие — тайну, которая изменит всё, когда её найдут
Раннее утро встречало её молчаливой, колючей стужей. Сонный поселок, укрытый пухлыми шапками снега, ещё не шевелился, и только тонкая струйка дыма из одной трубы свидетельствовала о том, что кто-то, как и она, встал до первых лучей. Её тёплые валенки мягко хрустели по утоптанному снегу, направляясь к сараю, где стоял её верный, видавший виды ЗИС. Воздух был густым, морозным, он обжигал лёгкие и рисовал причудливые узоры на стёклах окон.
– Рано, Люба, выезжаешь, – раздался из-за угла хриплый, но добрый голос. Из предрассветной мглы выплыла фигура старого Егора, сторожа и по совместительству дядьки для всей деревенской молодежи. – Темень и мороз утром, как зверь. Не приведи Господь.
– А ничего, дядя Егор, – отозвалась девушка, отламывая сосульку с навеса. Её голос прозвучал ясно, нарушая хрустальную тишину. – Смена моя, чем быстрее обернусь, тем лучше… до ночи бы успеть. Там мука и медикаменты ждут, а обратно – письма от наших. Нельзя задерживаться.
Егор глубоко вздохнул, и его дыхание превратилось в густое облако, повисшее между ними. Он смотрел на неё, на эту хрупкую девушку с лицом, ещё хранящим отблеск юности, но с глазами, познавшими тяжесть. Что он мог сказать? Война перевернула всё с ног на голову. Мужики ушли на фронт, а их место за рычагами тракторов и штурвалами машин заняли женщины и девчонки. Вот и Люба, казалось бы, вчерашняя школьница с косичками, теперь водила многотонную машину по опасным дорогам 1942 года, как заправский шофер, отвечая за грузы и надежды.
Она завела двигатель. Мотор, неохотно, с надрывным кашлем, ожил, разорвав морозную тишину своим басистым рокотом. Люба помахала рукой Егору и вывела машину на проселочную дорогу, оставляя за собой две глубокие борозды на девственном снежном полотне.
За околицей мир преобразился. С обеих сторон дороги, словно безмолвные стражи, выстроились кудлатые, могучие ели. Снег окутал их так щедро, что казалось – кто-то накинул на каждую тяжёлые, белоснежные шали, расшитые серебристым инеем. Лес стоял торжественный, застывший, погружённый в немое ожидание. Мороз не унимался, напротив, с ночи он лишь набрал силу, сжимая всё вокруг в ледяных объятиях. Стекло кабины покрывалось причудливыми морозными цветами, и Люба то и дело проводила по нему рукой в грубой варежке, отвоевывая себе обзор.
«Ничего, ничего, – думала она, прислонясь лбом к холодному стеклу. – Доедем потихоньку, там, в райцентре, хоть в тепле отогреемся, чаю попьём». И вдруг, сквозь рёв мотора и скрип снега под колёсами, в её сознание прокралось воспоминание. Яркое, как вспышка. Та же дорога, но тогда, до войны. Лето. Пыльная грунтовка, шумный грузовик, набитый смеющимися школьниками. Они ехали на районные соревнования. И он, Витя, сидел напротив и смотрел на неё. Не просто смотрел – светился взглядом, в котором читалось столько невысказанного, что у неё щёки горели. «Витенька, – прошептали её губы, сливаясь с паром на стекле. – Как же так? Только ушёл, только письмо одно прислал… а через месяц – эта бумага…»
Память, жестокая и точная, услужливо подсунула другой образ. Она в опустевшем доме, сидит за столом, и в её руках – казённый листок, шершавый и неумолимый. Глаза скользят по строчкам, но мозг отказывается понимать, складывать слова в страшный смысл. Они ведь только-только успели расписаться, успеть украдкой обняться у здания сельсовета. А через несколько дней – повестка. Провожала его молча, сжав его ладонь так, словно могла этим удержать. Не удержала.
По щеке скатилась горячая слеза, прожгла холодную кожу. Люба резко, почти со злостью, вытерла её рукавицей. Злость была направлена не на себя, а на всю эту беспощадную, чудовищную мясорубку, которая перемалывала жизни, надежды, будущее. А потом, сквозь злость, снова пробилась любовь, и она слабо улыбнулась, глядя в пустоту за стеклом, где мерещилось его улыбчивое лицо.
Машина надрывно гудела, продираясь сквозь снежную целину, что белой лентой вилась меж сибирских лесов, бескрайних и безмолвных. И вдруг мотор взвыл на высокой ноте, дернулся раз, другой и затих. Тишина, наступившая вслед, была оглушительной.
– Ой, что же ты, родненькая? – вырвалось у Любы, и в голосе её прозвучала неподдельная тревога. Она снова повернула ключ, нажала на стартер. В ответ – лишь сухой, бесполезный щелчок. – Давай, родимая, ну пожалуйста, заводись… Ты же никогда меня не подводила.
Комментарии
Отправить комментарий