Борька умел считать наперёд — по-хозяйски, как взрослый. Он знал, сколько в доме осталось пшена, на сколько вечеров хватит керосина и сколько дней можно прожить, если расходовать всё понемногу.
А арбузы он начинал считать ещё весной.
В тот год, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом, бахчу засеяли девятого мая. Борька шёл вслед за женщинами, опускал семечки в сухую землю, а Ерофей Мокеич, бригадир, следил за ним.
— Глубже клади, Борис. Не на ноготь, а на два пальца.
— Земля сухая.
— Потому и глубже. Наверху семечку нечем держать.
Дождей летом почти не было. Арбузы уродились небольшими, зато сладкими. К середине августа началась уборка.
Борька отвечал за отбор. Резчики шли впереди, срезали арбузы вместе с хвостиками, а он подбирал их и раскладывал по кучам. Целые — к дороге. Их перекладывали соломой и грузили на телеги. Помятые, треснувшие и мелкие — отдельно, на корм скоту.
На бахче он работал уже третий год. Ему было тринадцать, и отличать спелый арбуз от неспелого он умел лучше многих взрослых.
Сухой усик возле плодоножки — спелый.
Жёлтое пятно на боку — спелый.
Низкий глухой звук при ударе — можно брать.
Однажды Мокеич спросил:
— Борис, этот куда?
Борька перевернул арбуз, посмотрел на бок и ответил:
— В брак. Примят.
— Верно. Битый далеко не уедет. Да ещё соседние испортит. Один гнилой — и весь воз пропал.
Женщины часто звали его посмотреть арбуз.
— Борис, этот брать?
Он щёлкал по боку, поворачивал плод хвостиком к себе, осматривал и спокойно говорил:
— Брать.
И никто не спорил.
Трудодней Борьке не записывали. В артель принимали с шестнадцати, а ему было всего тринадцать. Поэтому бригадир раз в неделю записывал заработанное в книжку матери.
Борька не возражал.
У него был свой счёт.
Брак с бахчи свозили к ним во двор. Из него мать варила нардек — густой арбузный мёд.
Сахар в доме появлялся только по большим праздникам. А сладкое на остальное время года давал нардек: тёмный, густой, пахнущий летом.
Из двадцати вёдер арбузного сока получалось два ведра мёда.
Мать говорила, что больше никогда не выходит.
Двух ведер должно было хватить до весны.
Если есть понемногу.
⸻
Мать раскалывала арбузы о край кадушки, выбирала мякоть деревянной ложкой и выжимала сок через бязь. Потом процеживала ещё раз.
Борька носил воду и подкладывал дрова.
А младший брат Вовка сидел возле очага и ждал.
— Мам, скоро?
— К ночи.
— Он уже сколько кипит!
— Столько, сколько надо. Из десяти вёдер получится одно. Посиди.
— А если огонь сильнее сделать?
— Тогда будет не мёд, а уголь.
Борька молча подбрасывал дрова понемногу.
Сок становился темнее и гуще. Мать почти не отходила от котла, постоянно помешивая его, чтобы не пригорел.
Через плетень заглянула соседка Христина.
— Марья, какой дух! На всю улицу пахнет!
— Заходи, попробуешь.
— Да я так… — сказала Христина и всё-таки вошла.
К ночи мать капнула нардек на блюдце. Наклонила его.
Капля не сдвинулась.
— Всё. Снимай.
Разлили мёд в две большие корчаги. Борька сам отнёс их в погреб.
Утром он взял тонкую щепку, опустил её в первую корчагу и отметил ногтем уровень.
Через три дня проверил снова.
Мёд ушёл ниже.
Борька нахмурился.
Ещё через несколько дней уровень опустился ещё на палец.
Он посмотрел на Вовку.
— Ты берёшь?
— Нет.
— Я мерил.
— Чем?
— Щепкой.
Вовка пожал плечами.
Борька поставил корчагу выше, на полку, а скамейку из погреба убрал.
Но через несколько дней мёда стало ещё меньше.
Тогда Борька начал считать.
За три дня Вовка столько не съел бы. Даже если бы ел ложками с утра до ночи.
Значит, он брал кружкой.
Однажды Борька поймал его в сенях.
— Куда идёшь?
— Никуда.
— А что под рубахой?
Вовка промолчал.
— Ты понимаешь, что это до весны? После Нового года сладкого не будет!
— Понимаю.
— Тогда зачем берёшь?
Вовка отвёл глаза.
— Съем.
— Не врёшь?
— Съем.
Он вывернулся и убежал.
В субботу Христина пришла за дрожжами.
Пока мать собирала ей пакет, соседка вдруг сказала:
— Марья, а ты с младшим-то поговори.
Мать даже не подняла головы.
— О чём?
— О нардеке.
Борька замер в сенях.
— Он у тебя из корчаги ест, — продолжала Христина. — А ты будто не замечаешь. Старшего за каждую горсть гороха гоняла, а младшему всё можно.
— Христин…
— Я не со зла. Просто говорю. Твой Борис и воду носит, и на бахче с утра до вечера, и слова поперёк не скажет. А Вовке что ни сделай — всё простительно.
Мать ничего не ответила.
Борька услышал всё.
И впервые понял, что ему не одному это кажется.
Вечером он подошёл к матери.
— Мам, спроси его.
— Иди спать.
— Ты меня в семь лет за горсть гороха хворостиной через весь двор гоняла. Помнишь?
Мать помолчала.
— Помню.
— А Вовку почему не спрашиваешь?
— Иди спать, Борис.
Он ушёл.
Но на этом не успокоился.
⸻
В понедельник утром Борька не пошёл на бахчу.
Сказал, что Мокеич отпустил его до обеда, и остался дома.
Около десяти Вовка вышел со двора.
Под рубахой у него было что-то круглое.
Борька пошёл следом.
Он держался подальше, чтобы Вовка его не заметил.
У школы Вовка свернул за плетень.
Там уже сидели четверо мальчишек.
Шурка Лапин вскочил первым.
— Принёс?
Вовка достал кружку.
Потом вынул из-за пазухи ломоть хлеба.
Он аккуратно полил хлеб нардеком — густо, не жалея.
Первому.
Второму.
Третьему.
Сам не попробовал.
— А тебе?
— Я дома поел.
Шурка доел и спросил:
— Завтра ещё принесёшь?
— Принесу.
— Смотри. А то с нами больше не сядешь.
— Принесу.
Борька стоял за плетнём и смотрел.
Теперь он всё понял.
Вовка не воровал сладкое для себя.
Он носил его другим.
Каждый день.
Борька быстро прикинул.
Кружка — примерно полторы ложки.
Месяц — около половины ведра.
Из двух ведер.
До весны.
Если Вовка будет продолжать, нардека не хватит.
Вечером Борька рассказал всё матери.
Рядом сидела Христина.
— Он каждый день носит нардек к школе, — говорил Борька. — Лапину и ещё троим. Мажет им на хлеб. Сам не ест.
Мать медленно поставила ухват.
— Вова.
Мальчик стоял у двери.
— Вова, подойди.
Он подошёл.
— Это ты из погреба берёшь?
Молчание.
— Отвечай.
— Я…
— Это ты?
Вовка кивнул.
— И кому носишь?
Он снова замолчал.
— Борис говорит, что Лапину.
Вовка опустил голову.
Мать посмотрела на него.
— Это чей мёд?
Вовка ничего не ответил.
— Я спрашиваю: чей?
Тишина.
— Брат с мая на солнце работает. Он каждый арбуз руками перебирает. Я ночами у котла стою. Мы этот мёд до весны варили. А ты его чужим ребятам раздаёшь. Зачем?
Вовка наконец поднял глаза.
— Они меня тогда с собой играть берут.
Мать замерла.
Христина перестала дышать.
Борька тоже ничего не сказал.
— И за это ты им мёд носишь?
Вовка кивнул.
Мать отвернулась.
Потом взяла его за руку и отвела в чулан.
На два дня Вовке запретили сладкое совсем.
Борька сидел на своей кровати и слушал, как за стеной мать говорит брату:
— Нельзя брать чужое без спроса.
Вовка молчал.
Борька тоже молчал.
Он ведь добился того, чего хотел.
Чтобы мать хотя бы раз спросила не с него.
Но почему-то легче ему от этого не стало.
На третий день Вовка вышел из чулана тихий, непривычно серьёзный.
Мать поставила на стол миску с картошкой.
— Садись.
Вовка сел.
Борька уже ел, но краем глаза следил за братом.
Вовка долго ковырял картошку ложкой, потом вдруг спросил:
— Мам, а мёд ещё есть?
— Есть.
— Много?
— Почему спрашиваешь?
— Просто.
Борька усмехнулся.
— Считай сам.
Вовка посмотрел на него.
— А ты посчитал?
— Я всё считаю.
— А если я больше не буду брать?
— Тогда хватит.
— До весны?
Борька помолчал.
— Если никто больше не будет брать.
Вовка опустил глаза.
— А если им нечем будет хлеб мазать?
— Это уже не наш мёд, — сказал Борька.
Вовка ничего не ответил.
После ужина он сам пошёл в погреб.
Борька пошёл следом.
На верхней полке стояли две корчаги. Одна была почти полная, вторая — заметно опустевшая.
Вовка долго смотрел на них.
— Я думал, у нас много.
— Два ведра.
— А это много?
— Для семьи — мало.
— А для троих мальчишек?
— Тем более.
Вовка вздохнул.
— Шурка сказал, что если я не принесу, они меня больше не пустят.
Борька ничего не сказал.
— Я сначала один раз принёс. Потом они попросили ещё. Потом каждый день. Я думал, мать не заметит.
— Мать заметила.
— Ты заметил.
— Я всё замечаю.
Вовка посмотрел на него и вдруг спросил:
— Борь, а ты когда-нибудь хотел, чтобы тебя тоже кто-нибудь позвал играть?
Борька застыл.
Он хотел ответить сразу, но почему-то не смог.
Потом пожал плечами.
— У меня времени нет.
— А если бы было?
Борька посмотрел на корчагу.
— Не знаю.
Вовка провёл пальцем по деревянной полке.
— Я думал, если буду им приносить, они будут со мной дружить.
— И дружили?
— Пока мёд был.
Борька отвернулся.
— Значит, не дружили.
Вовка кивнул.
Они поднялись из погреба молча.
На следующий день Борька пошёл на бахчу как обычно.
Но весь день он думал о брате.
Когда началась уборка, Мокеич заметил, что Борька работает медленнее обычного.
— Ты чего сегодня? Арбузы тебя переигрывают?
— Нет.
— Тогда чего ходишь, как телега без колеса?
Борька пожал плечами.
Мокеич взял арбуз, постучал по нему и протянул мальчику.
— Ну?
Борька постучал.
— Спелый.
— А этот?
— Недозрел.
Мокеич усмехнулся.
— Вот. Арбузы ты видишь. А людей, значит, хуже.
Борька поднял голову.
— Что?
— Ничего.
Мокеич отошёл к резчикам.
Вечером Борька вернулся домой и увидел у ворот Шурку Лапина.
Тот стоял, засунув руки в карманы.
— Где Вовка?
— Зачем?
— Сказать надо.
— Что?
Шурка помялся.
— Пусть завтра принесёт.
— Что?
— Ты знаешь.
Борька посмотрел ему прямо в глаза.
— Не принесёт.
— Это не тебе решать.
— А кому?
— Вовке.
— Он решил.
Шурка нахмурился.
— Он без нас никто.
Борька сделал шаг вперёд.
— А с вами он кто?
Шурка промолчал.
— Нардек кончится, и вы его снова за плетень посадите.
— Сам дурак, — буркнул Шурка и ушёл.
Борька смотрел ему вслед.
Вечером он рассказал Вовке.
Младший сидел на кровати и молчал.
— Я больше не понесу, — сказал он наконец.
— Вот и хорошо.
— Но завтра они будут смеяться.
— Пусть.
— А если побьют?
Борька посмотрел на него.
— Тогда сначала придётся пройти через меня.
Вовка впервые за несколько дней улыбнулся.
Утром он сам пошёл к школе.
Борька стоял у ворот и смотрел.
Шурка что-то сказал ему.
Вовка покраснел, но не ушёл.
Потом ещё двое мальчишек засмеялись.
Вовка повернулся и пошёл дальше.
Не побежал.
Не опустил голову.
Просто пошёл.
А Борька остался у ворот и вдруг подумал, что в доме сегодня впервые за долгое время ничего не нужно считать.
Ни кружек.
Ни ложек.
Ни дней.
Он только не знал, сколько времени понадобится Вовке, чтобы научиться отличать дружбу от того, что за неё приходится платить.
Прошло несколько дней.
Вовка больше не подходил к школе с кружкой под рубахой. Первое время он возвращался домой молчаливый, иногда с разбитыми костяшками, иногда с заплаканными глазами.
Мать ничего не расспрашивала.
Просто ставила перед ним тарелку и говорила:
— Ешь.
Борька тоже не лез.
Однажды вечером Вовка сам сказал:
— Шурка больше не зовёт.
— Знаю.
— А Петька зовёт.
Борька посмотрел на него.
— Без мёда?
— Без.
— Вот с ним и ходи.
Вовка улыбнулся.
Наступила осень.
Бахчу убрали почти всю. Остались только поздние арбузы, мелкие и кривобокие. Их собирали перед заморозками.
Борька по привычке ходил между грядками, проверяя каждый плод.
Ерофей Мокеич стоял неподалёку и командовал:
— Этот в корм! Этот тоже! А этот в телегу!
Борька поднял небольшой арбуз, постучал по нему и уже хотел бросить в брак, но вдруг остановился.
На боку было небольшое пятно.
— Что там? — спросил Мокеич.
— Подгнил.
— Выбрасывай.
Борька посмотрел ещё раз.
— Нет. Сейчас отрежем. Остальное можно домой.
Мокеич усмехнулся.
— Смотри-ка. Жалеть научился.
— Не жалеть. Не пропадать же добру.
— Ну, это уже по-хозяйски.
В тот вечер Борька принёс домой несколько хороших арбузов.
Мать разрезала один.
Красный.
Сладкий.
Вовка сидел рядом и ждал.
— Можно?
— Можно.
Он взял кусок и ел медленно, обеими руками.
Борька посмотрел на него.
— Чего?
— Ничего.
— Ты смотришь.
— Считаю.
— Что?
— Сколько ты съешь.
Вовка засмеялся.
Мать тоже улыбнулась.
Первый снег выпал неожиданно рано.
В погребе уже стояли банки, картошка, мешки с крупой и две корчаги.
Борька достал щепку.
Опустил её в нардек.
Посмотрел.
Почти не изменилось.
Он отметил уровень ногтем и поставил щепку обратно.
Вовка заглянул через плечо.
— Хватит?
— Хватит.
— До весны?
— Если по ложке.
Вовка задумался.
— А если по две?
Борька толкнул его плечом.
— Тогда до марта.
— А если три?
— До Нового года.
— Тогда одну.
Борька засмеялся.
Мать, услышав их из кухни, крикнула:
— Ешьте нормально, а не считайте!
Братья переглянулись.
Вовка вдруг сказал:
— Борь.
— Чего?
— А если весной снова будет арбуз?
— Будет.
— Мы опять нардек сварим?
— Если мать позволит.
Мать из кухни ответила:
— Позволю.
Вовка улыбнулся.
— Тогда я помогу.
Борька посмотрел на него.
— Только семечки глубже клади.
— А насколько?
— На два пальца.
— А почему?
Борька усмехнулся.
— Потому что сверху земле держать нечем.
Вовка кивнул, будто запомнил очень важное.
А за окном медленно падал снег, укрывая двор, погреб и далёкую бахчу.
До весны было ещё далеко.
Но теперь они знали, что весной снова будут считать арбузы вместе.
Комментарии
Отправить комментарий