Тайна скита на Громовом хребте

 

Тайна скита на Громовом хребте: как охотник, поверивший в собственную "порченость", узнал правду о себе от пяти сестёр-старообрядок

Вопрос, перевернувший всё

Денис стоял на пороге избы, чувствуя, как утренняя прохлада забирается под ворот рубахи, хотя причина озноба крылась вовсе не в погоде. Слова Ксении будто повисли в воздухе — тяжёлые, странные, не укладывающиеся в голове.

— С чего бы вам знать про мою хворь? — повторил он, глядя то на одну сестру, то на другую. — Вы меня первый раз в жизни видите.

Маремьяна медленно перекрестилась, будто собираясь с духом перед чем-то важным.

— Пойдём в дом, Денис Захарович. Разговор наш не для порога.

Он послушно вернулся в избу. На этот раз за столом сидели уже все пятеро — старшие сёстры по правую руку от него, три девушки, потупив глаза, по левую. В воздухе висело напряжённое ожидание, будто перед важным церковным обрядом.

Рассказ о старом знахарском знании

— У нас в роду, — начала Маремьяна, тщательно подбирая слова, — искони хранилось знание бабки-повитухи. Ещё прабабка наша, Аграфена, была знатной знахаркой — к ней со всей округи ездили, кто детей понести не мог. Она умела определять, в ком причина бесплодия — в муже али в жене.

— И как же она это делала? — недоверчиво прищурился Денис.

— По травам особым, по снам, по знакам на теле, — вступила в разговор Ксения. — Мы это знание переняли, хоть и не так глубоко, как прабабка владела. Но кое-что умеем.

Денис почувствовал, как внутри у него закипает раздражение — уж не издеваются ли над ним эти странные женщины, много лет живущие в отрыве от всего мира?

— Ладно, положим, умеете. И что с того?

Маремьяна поднялась, подошла ближе и, взяв его широкую, огрубевшую от многолетней охоты ладонь в свои сухие тонкие пальцы, начала внимательно её рассматривать — линии, мозоли, форму ногтей.

— Вот, гляди, — произнесла она, указывая на едва заметную линию у основания большого пальца. — У бесплодного мужчины эта линия рвётся, идёт прерывисто. У тебя же она цельная, ровная, как стрела. Это добрый знак, Денис Захарович. Очень добрый.

Недоверие охотника

Денис резко отдёрнул руку, чувствуя себя неуютно от подобных манипуляций.

— Бабкины сказки это, — пробормотал он, хотя в глубине души что-то шевельнулось — то ли надежда, то ли страх снова обмануться.

— Может, и сказки, — спокойно согласилась Маремьяна, не обидевшись на резкость гостя. — А может, и нет. За тридцать лет, что я этим занимаюсь, ни разу мой глаз не подводил. Ты вот что скажи — жена твоя после развода родила?

— Родила, — глухо ответил Денис. — Года через два уже, от нового мужа.

— А ты хоть раз к врачу настоящему ходил, чтобы тебя саму проверили, или на слово ей поверил да на слово докторов, что жена привела?

Денис задумался. Он вспомнил тот далёкий год, когда всё рухнуло. Тогда его молодая жена, устав от бесплодного брака, повела его к какому-то фельдшеру в райцентре, который после беглого осмотра вынес суровый вердикт — детей у Дениса быть не может. Сам он, убитый горем и стыдом, тогда даже не подумал перепроверить диагноз, усомниться в компетентности провинциального фельдшера.

— Не ходил, — признался он. — Поверил как есть.

Ксения тихо усмехнулась, переглянувшись с сестрой.

— А ты знаешь, Денис Захарович, сколько таких фельдшеров по глухим районам ошибались? Диагноз этот у мужиков — дело такое, непростое, а тогдашние доктора часто и обследовать толком не умели. Может, у жены твоей причина была, а на тебя свалить проще оказалось.

Настоящая причина разговора

Денис молчал, переваривая услышанное. Впервые за десять лет кто-то посторонний поставил под сомнение то, во что он давно и безоговорочно уверовал — свою собственную "порченость", как он сам это называл про себя все эти годы одиночества в тайге.

— Хорошо, — произнёс он наконец, — допустим, вы правы, и я не бракованный, как думал. К чему вы это всё мне рассказываете?

Сёстры снова переглянулись, и на этот раз в разговор осторожно вступила Маремьяна, тщательно подбирая слова.

— Денис Захарович, ты видишь наше положение. Пятеро нас тут, в глухом лесу, отрезанных от всего мира. Старшие мы с Ксенией — уже вдовы, не о себе печёмся. А вот девки, — она кивнула на трёх притихших сестёр, — им жить да жить, детей рожать, род продолжать. Иначе для чего им это существование? Иначе для чего наши деды и прадеды здесь скит строили, веру хранили, если некому будет дальше эту веру нести?

Денис почувствовал, как земля будто уходит из-под ног, начиная догадываться, к чему клонит хозяйка избы.

— Вы что же, предлагаете мне... — он не смог договорить, настолько нелепой и одновременно серьёзной казалась мелькнувшая догадка.

— Мы предлагаем тебе остаться, — твёрдо произнесла Маремьяна, глядя ему прямо в глаза. — Остаться и стать частью нашей семьи. Взять в жёны одну из девок — по нашему древнему обычаю, с благословением, честь по чести, не блудно. А коли Бог даст, — она снова перекрестилась, — то, может, и не одну, ежели ты на такое пойдёшь по нашему старому укладу, где такое дозволялось в общинах, где мужиков не хватало после лихих времён.

Смятение охотника

Денис вскочил из-за стола, чувствуя, как голова идёт кругом от подобного предложения.

— Да вы в своём уме?! — воскликнул он, забыв про всякую вежливость. — Я вас впервые вижу, а вы мне про женитьбу толкуете, да ещё эдак, будто я скотина племенная!

Пелагея, самая старшая из девушек, до этого молчавшая, вдруг подняла на него печальные глаза, полные не обиды, а какой-то глубокой, застарелой тоски.

— Прости нас, Денис Захарович, коли обидели резким словом сестрицы наши, — тихо произнесла она. — Только пойми и ты нас. Мне двадцать три года уже, а я даже не знаю, каково это — держать на руках собственное дитя. Ульяне двадцать один, Марфе восемнадцать. Мы тут не от хорошей жизни сидим, не по своей воле выбор такой делаем. Просто иначе выхода у нас никакого нет — ни выйти отсюда одним, без мужской защиты, в чужой мир, где нас, поди, за беглых или неучей примут, ни здесь остаться и одинокими состариться, глядя, как род наш, что деды берегли, обрывается вовсе.

Долгий разговор до заката

Денис, немного успокоившись, снова сел за стол, чувствуя, как в груди борются противоречивые чувства — возмущение странностью предложения и одновременно какое-то тёплое, давно забытое ощущение нужности, важности для кого-то.

Весь остаток дня они провели в долгих разговорах. Маремьяна и Ксения рассказывали о жизни общины, о старинных обычаях, о том, как их предки веками хранили веру, несмотря на все гонения — сначала царские, потом советские.

— Мы понимаем, что дело серьёзное, — говорила Маремьяна, пока Денис, задумчиво щурясь на закатное солнце, слушал её рассказ. — Не торопим тебя с ответом. Поживи у нас недельку-другую, приглядись к девкам, к жизни нашей. Может статься, что не по нраву тебе всё это придётся, и уйдёшь ты своей дорогой — держать не будем, силком никого не заставляем.

Денис посмотрел на трёх сестёр, тихо занимавшихся хозяйством неподалёку — Ульяна доила козу, Марфа развешивала выстиранное бельё, а Пелагея, самая молчаливая и печальная, читала что-то из старой потрёпанной книги, сидя на крыльце.

Что-то в этой простой, размеренной жизни, в этих скромных, но искренних людях, отрезанных от всего суетного мира, откликнулось в его давно ожесточившейся, одинокой душе.

Решение остаться

Прошло две недели. Денис, вопреки первоначальному намерению уйти сразу же после странного разговора, всё же решил задержаться — сначала на несколько дней, чтобы, как он сам себе объяснял, разобраться в этой удивительной, будто выпавшей из времени общине, а затем эти дни как-то незаметно превратились в недели.

Он помогал по хозяйству — чинил прохудившуюся крышу, заготавливал дрова на зиму, охотился, снабжая семью свежим мясом. Постепенно между ним и обитательницами скита установилось особое, тёплое доверие.

Особенно он сблизился с Пелагеей — той самой печальной, молчаливой девушкой, которая с самого начала вызывала у него необъяснимую симпатию. За внешней сдержанностью в ней скрывалась глубокая, тонкая натура — она знала множество старинных песен и преданий, умела удивительно вышивать, а по вечерам, когда работа была закончена, тихо рассказывала Денису истории о жизни общины, о своих родителях, которых почти не помнила, о деде-наставнике, погибшем от горя после ареста сыновей.

Однажды вечером, сидя вдвоём на крыльце, пока остальные хлопотали по дому, Денис неожиданно для самого себя признался Пелагее в том, что чувствует к ней нечто большее, чем простую симпатию — тёплое, робкое, давно забытое ощущение, будто жизнь, казавшаяся безвозвратно сломанной, вновь обретает смысл.

Свадьба по старому обряду

Осенью, когда первый снег уже припорошил вершины окрестных сопок, в скиту сыграли свадьбу — скромную, без лишней роскоши, но с соблюдением всех древних обрядов, которые Маремьяна помнила ещё от бабки Аграфены.

Наставницей на обряде выступила сама Маремьяна, как старшая в общине после смерти деда. Пелагею нарядили в старинный, бережно хранимый семьёй свадебный сарафан, доставшийся ещё от прабабки, а Денис, впервые за много лет ощущая настоящее волнение, стоял перед иконами, произнося слова древнего обета верности и любви.

Свидетелями были лишь оставшиеся четверо обитательниц скита — Ксения, всплакнувшая от умиления, Ульяна и Марфа, искренне радовавшиеся за старшую сестру, наконец обретшую своё счастье.

Новая жизнь для всей семьи

Через год после той памятной встречи в тайге у Пелагеи и Дениса родился первенец — крепкий, здоровый мальчик, которого назвали Захаром, в честь деда Дениса. Известие об этом стало настоящим праздником для всей маленькой общины — доказательством того, что род, который казался обречённым на угасание, получил новую надежду на продолжение.

Денис, окончательно осевший в скиту, забросил прежнюю кочевую жизнь охотника-одиночки, но не оставил промысел вовсе — теперь он охотился уже не для того, чтобы прокормить только себя, а для большой, разросшейся семьи. Мех и шкуры он изредка обменивал в дальней деревне на необходимые в хозяйстве вещи — соль, порох, ткани, — стараясь не привлекать лишнего внимания к затерянному в глуши скиту.

Со временем, спустя ещё несколько лет, судьба свела с одиночеством и Ульяну — заезжий геолог, случайно набредший на скит во время экспедиции, так же, как когда-то Денис, был поражён удивительным укладом жизни этой затерянной общины и, полюбив весёлую, любопытную девушку, остался жить с ней в скиту.

Марфа, самая младшая, ещё несколько лет ждала своей судьбы, помогая по хозяйству повзрослевшим сёстрам, пока однажды, уже в конце шестидесятых, не встретила молодого лесника, назначенного присматривать за отдалённым участком тайги, — и их история любви стала уже совсем другим, не менее удивительным преданием этой маленькой, но не сдавшейся перед испытаниями времени семьи.

Тайна, которую хранил лес

Спустя много лет, уже поседевший, но по-прежнему крепкий Денис Захарович любил рассказывать внукам историю о том, как когда-то отправился в тайгу, чтобы сбежать от собственной боли, от несправедливого клейма "бракованного" мужчины, а нашёл там не только исцеление от старой раны, но и целую семью, целый мир, о существовании которого прежде даже не подозревал.

— Судьба, она такая, — говорил он, качая на коленях очередного внука или правнука, которых за прошедшие десятилетия в разросшемся семействе набралось уже немало. — Иной раз кажется, что жизнь тебя списала со счетов, а она просто вела тебя окольным путём к тому месту, где ты по-настоящему нужен.

Скит на Громовом хребте, некогда затерянный и позабытый всем миром, к концу семидесятых годов превратился в небольшое, крепкое семейное поселение — три десятка жителей, несколько домов, налаженное хозяйство. О нём так и не узнали ни советские власти, ни случайные путники — местные жители из ближайших деревень, до которых со временем всё же дошли смутные слухи о загадочной общине в глухом лесу, суеверно обходили это место стороной, а те немногие, кто, подобно Денису, случайно набредал на скит, неизменно оставались очарованы этим удивительным островком старого, почти забытого мира, надёжно укрытым от посторонних глаз самой тайгой.