Они звали её Звереныш. Дочь кузнеца, которую вся деревня

 

Они звали её Звереныш. Дочь кузнеца, которую вся деревня считала исчадием ада, в один вечер распустила волосы и скинула телогрейку. На следующее утро от немецкого отряда осталась лишь горстка пепла и странная тишина, которую никто не решался нарушить

1932 год. «Дикарка», «Звереныш», «Колючка» – эти прозвища, словно колючие репейники, цеплялись за девочку с самого детства. Варвару, дочь кузнеца Игната Тихоновича, уважаемого в селе человека, окрестили так неспроста. Диву давались родные и соседи, как у спокойного, рассудительного мастера, чей стук молота был размерен и тверд, и у его тихой, кроткой супруги Ларисы, похожей на полевую ромашку, родилась эта непокорная искорка.

Даже своих старших братьев, степенных и работящих парней, Варя умудрялась доводить до исступления своими неудержимыми проказами. Мать с отцом частенько хватались за головы, выслушивая очередные вести о дочкиных подвигах, которые облетали село быстрее вороньих криков над полями.

– Ты бы, Игнат, младшенькую свою уму-разуму поучил, – наставляла, покачивая головой, Матрена Сидоровна, соседка через плетень, – а то ведь упустишь пташку-то. Вон она что чудит! Совсем от рук отбилась.

– Что ж теперь натворила? – нахмурил свои густые, в проседи, брови отец, отрываясь от починки сохи.

Соседи-то они всегда всё видят, будто дел своих невпроворот. А у него, Игната, каждая минута была на счету, расписана звоном металла и гулом горна. Потому и узнавал он о проделках Вари чаще со стороны, из уст встревоженных или возмущенных односельчан.

– Да Прошке Клюеву накостыляла опять, ревёт парнишка, весь в ссадинах, – с неподдельным возмущением выпалила Матрена Сидоровна, вытирая руки об фартук. – Ох, бери, Игнат, розгу покрепче, да пройдись по хребту своей дикарке, чтоб неповадно было!

Усмехнулся тогда кузнец про себя, да спрятал добрую усмешку в седой, густой бороде – недосуг ему было со старой Матреной препираться. А мысль о том, что восьмилетняя девчушка, тонкая как былинка, с кулачишками набросилась на Прошку Клюева, которому уже десять стукнуло, Игната даже повеселила. К тому же знал он, что малец и сам не паинька – матери грубит, девчонок за косицы таскает. Поделом, значит.

Но за дочуркой всё же сходил. Не для того, чтобы наказать – не поднималась у него рука на родную кровиночку, любил он её безмерно, как любит солнце весеннее поле. А для того, чтобы поговорить по душам – негоже ведь, по его разумению, с кулаками на людей кидаться, даже если они того заслуживают.

– Ну-ка, признавайся, бесёнок мой озорной, что на этот раз удумала? – мягко, но строго пожурил отец Варю, когда отыскал её на задворках огорода, возле старого колодца.

Девочка сидела, свесив босые ноги в темный провал сруба, чумазая, в платьице, испещренном заплатами и следами приключений, лохматая, с разбитой в кровь коленкой и таким воинственным выражением на личике, будто готовилась отразить нашествие целого полка. Увидев отца, она мгновенно сорвалась с места и подбежала, обвив его крепкие, как корни дуба, ноги, уткнувшись носом в просмоленную холщовую одежду. Знала, не обидит её батя, хоть иногда и грозил сурово.

Игнат был здоровяком, широкоплечим и могучим, лицо его, обожженное жаром горна, казалось высеченным из камня. Но стоило ему взглянуть на дочь, как это каменное изваяние оживало, а сердце, горячее того самого металла, что он ковал, таяло, превращаясь в солнечную, теплую лужу посреди суровой жизни. Вот и сейчас он бережно отстранил её, взял ладонью, шершавой и огромной, за подбородок, заглянул в глаза. Глаза у неё были удивительные – синие-синие, бездонные, как осеннее небо перед закатом.

Но на этот раз не дал он себя растрогать, нахмурил брови, ставшие похожими на грозовые тучи.
– Ну-ка, объяснись, доченька, почто на людей с кулаками? Не по-девичьи это, не по-хорошему.

– Прошка меня позвал, сказал, что интересное в сарае нашел, – выпалила Варя, не смущаясь. – Попросил в пустую бочку заглянуть, да глубже, глубже. А сам мне за ворот лягушку холодную запустил! А потом хохочет!
Рассказывала она это с таким искренним возмущением, с такой обидой в голосе, а на её личике застыло такое грозное, непоколебимое выражение, что Игнат едва сдержал смех. Да и в глубине души согласился он с дочерью – отпор за такое давать нужно, нечего терпеть подлость. Вот только знал он и другое – Прошка ябеда известный, нажалуется своей матери, а та пойдет по дворам, слезы лья, – мол, обижают сиротинушку бедную.

Мальчик и правда был наполовину сиротой – отец его от лихорадки скончался. Мать одна сына поднимала, да, видно, баловала сверх меры, отчего и вырос он таким пройдохой.

– Ты это, Варюша, – произнес Игнат, тщательно подбирая слова, будто ковал тонкое изделие, – полегче с ним. Жалеют все в селе сироту. Хоть он и сам на тумаки напрашивается, как муха на мёд.

Варя слушала отца, но по её лицу было видно, что его слова ложатся в неё не как закон, а как что-то временное, не окончательное, потому что в ней уже с детства жило странное, упрямое чувство справедливости, которое не умещалось в простые деревенские правила, где сильный всегда прав, а слабый всегда виноват, и где жалость к сироте автоматически отменяла любую его подлость, даже если она была очевидной.

Она молча оторвалась от его ноги, села прямо на землю, подтянула колени к груди и уставилась куда-то в сторону старого сарая, где ещё недавно стоял Прошка, и в её взгляде не было ни детской обиды, ни слёз, только холодная, почти взрослая сосредоточенность, от которой Игнату вдруг стало не по себе, потому что он слишком хорошо знал этот взгляд — так смотрят люди, которые уже приняли решение внутри себя, но ещё не произнесли его вслух.

— Он больше так не сделает, — тихо сказала она наконец, не поднимая глаз.

— Варя… — начал Игнат, но она резко перебила его.

— Сделает, — спокойно уточнила она, и в этом одном слове было больше уверенности, чем в любом взрослом обещании.

Игнат тяжело вздохнул, присел рядом прямо на землю, и какое-то время они сидели молча, слушая, как ветер шевелит траву и как где-то далеко стучит его собственная кузня, где железо жило своей привычной жизнью, не зная ни обиды, ни детских конфликтов, ни человеческой злости, и именно эта простота металла вдруг показалась ему почти завидной.

— Ты сильная, — сказал он наконец мягче, чем собирался, — но сила без ума быстро в беду превращается, доченька.

Варя повернула к нему голову.

— А слабость без силы — тоже беда, батя.

Он не нашёл, что ответить, потому что в её словах, как ни странно, была правда, которую он не хотел признавать, и он только провёл ладонью по её спутанным волосам, тяжёлым и тёмным, как мокрая земля после дождя, пытаясь вернуть её в тот возраст, где ещё можно было просто пожурить и забыть.

Но на следующий день всё повторилось снова, и снова, и снова, потому что деревенская жизнь, как старая телега, не меняет направление легко, и если один человек в ней начинает выбиваться из привычного круга, это замечают быстро, и так же быстро начинают либо ломать его, либо бояться.

Прошка не успокаивался, наоборот, его выходки становились всё злее, будто после каждого наказания он искал способ доказать, что имеет право на безнаказанность, и в какой-то момент Варя перестала просто отвечать ему кулаками, потому что поняла — это не работает, это только кормит его злость, и тогда в ней начало расти что-то другое, более тихое, более опасное, что никто в деревне не заметил сразу.

А заметили они это только однажды вечером, когда солнце уже почти ушло за лес, и воздух стал тяжёлым, предгрозовым, и в село вернулась тревожная тишина, в которой даже собаки перестали лаять, и именно в этот момент по деревне поползли слухи, что Варя снова была у старого колодца одна… и что на этот раз она не спорила, не дралась и не убегала, а просто сидела там слишком долго, как будто чего-то ждала.

Колодец в тот вечер казался особенно тёмным, будто глубина его стала ближе к поверхности, и даже воздух вокруг него был холоднее, чем в остальной деревне, хотя день выдался душный и вязкий, и никто бы не удивился, если бы гроза разразилась прямо сейчас, разорвав небо пополам, но вместо грома по дворам разносилась только тревожная тишина, та самая, которая всегда предшествует чему-то, что потом долго вспоминают шёпотом.

Варя действительно сидела у сруба, свесив ноги в темноту, и смотрела вниз так спокойно, словно там было нечто привычное и понятное, а не бездна, и если бы кто-то в этот момент подошёл ближе, он бы заметил, что в её руках нет ни камня, ни палки, ни привычной детской бравады, а только странная неподвижность, в которой больше не было прежнего всплеска злости, только холодная собранность, как у человека, который слишком долго терпел и наконец перестал ждать, что всё само изменится.

Прошка нашёл её почти случайно — он всегда появлялся там, где чувствовал возможность показать своё превосходство, и в этот раз он шёл не один, а с двумя такими же мальчишками, и его смех, ещё издалека, резал вечернюю тишину, как нож по тонкой ткани, потому что он не просто смеялся — он заранее наслаждался тем, что собирался сделать, и был уверен, что всё снова закончится для него без последствий.

— Эй, Зверёныш! — крикнул он, подходя ближе, и в голосе его звучала привычная насмешка, — ты опять колодец сторожишь? Боишься, что он тебя заберёт?

Мальчишки за его спиной захихикали, но Варя даже не повернула головы, и это было первым, что заставило Прошку сбиться с шага, потому что обычно она уже в этот момент вскакивала, бросалась, кричала, делала что-то предсказуемое, а сейчас она просто сидела, будто его слова не имели к ней никакого отношения.

— Ты чего, оглохла? — он сделал ещё шаг ближе. — Или наконец поняла, кто ты есть?

И только тогда Варя медленно подняла взгляд, и в её глазах не было ни злости, ни страха, ни привычной детской вспышки — там была тишина, слишком взрослая для её возраста, и от этого взгляда Прошке вдруг стало не по себе, хотя он сам не смог бы объяснить почему.

— Подойди ближе, — сказала она спокойно.

И в этой простой фразе было что-то такое, от чего один из мальчишек позади него перестал смеяться.

Прошка, конечно, не отступил сразу, потому что гордость в таких случаях всегда идёт впереди осторожности, и он сделал ещё шаг, потом ещё один, пока не оказался почти вплотную к срубу, и только тогда Варя чуть наклонилась вперёд, как будто прислушивалась к глубине колодца, и произнесла тихо, почти шёпотом:

— Скажи ещё раз.

— Что сказать? — ухмыльнулся он, но уже не так уверенно.

— Как ты меня называешь.

И именно в этот момент воздух вокруг будто изменился, стал плотнее, тяжелее, и даже вечерние звуки деревни как будто отступили, оставив только этот узкий круг вокруг колодца, где стояли трое мальчишек и одна девочка, и никто из них ещё не понимал, что эта история уже перестала быть детской.

Дальше всё произошло очень быстро, но никто из тех, кто потом пытался пересказать этот вечер, так и не смог договориться, что именно они увидели: кто-то говорил, что Варя просто резко поднялась, кто-то — что она будто шагнула не вверх, а в сторону, и только одно совпадало во всех рассказах — после этого Прошка больше не смеялся.

А когда к колодцу прибежали взрослые, там уже было слишком тихо.