Она думала, что умирает от любви к нему

 

Она думала, что умирает от любви к нему, и выпросила у деревенской знахарки приворотное зелье. Но старуха лишь усмехнулась в ответ и протянула кружку с горьким чаем: «Пей, милая. Это спасет тебя не для него, а от него». Тот поцелуй в лесу стал началом кошмара, который разделил ее жизнь на «до» и «после»… Но именно там, на окровавленном мху, она впервые узнала цену настоящей любви

Станция Зеленогорье встречала поезда запахом мокрой хвои и тяжелым гудением проводов. Маленький городок, зажатый между сопкой и изгибом реки Белой, жил своей неспешной жизнью, где главными событиями были приход обоза с мукой да субботние ярмарки. Но для приезжих студентов здесь, при местном сельскохозяйственном техникуме, кипела жизнь иная — полная надежд, молодости и первых серьезных ошибок.

Мила Ковалева сошла с подножки старенького автобуса «ПАЗ», держа в одной руке тяжелый целлофановый пакет с банками, а в другой — чемодан на колесике, который норовил уехать в кювет. Рядом суетилась мать, Варвара Степановна, женщина властная и шумная, которую Мила за глаза называла «генералом в юбке». Отчим, дядя Паша, остался в машине курить — его мнения по поводу устройства дочери в городе никто и не спрашивал.

— Ты смотри у меня, — мать поправила на Миле платок, будто та собиралась не в город, а на Северный полюс, — в общаге этой блохастой жизни никакой нет. Я с тетей Грушей договорилась, она квартиру сдает. Бабка строгая, но справедливая. Чтобы ни-ни! Никаких гулянок, никаких мальчиков. Выучишься на бухгалтера — тогда и гуляй.

— Мам, я уже не маленькая, — вздохнула Мила, разглядывая деревянные тротуары и покосившиеся заборы.

— Не маленькая? — Варвара Степановна остановилась и ткнула пальцем в грудь дочери. — Ты у меня глупая. Доверчивая, как щенок. Вон, вон видишь, калитка зеленая? Иди, знакомься. А я к Груше зайду, скажусь.

Калитка и впрямь была зеленой, выцветшей до салатового оттенка, с железным кольцом вместо ручки. Дом стоял на пригорке, пятистенок с резными наличниками, на которых проступала старая краска. За палисадником, где цвели ноготки и росла полынь в человеческий рост, виднелась веранда, вся увитая диким виноградом.

Мила робко толкнула калитку, и та издала протяжный, жалобный скрип. На крыльце появилась женщина. На вид ей можно было дать и шестьдесят, и все восемьдесят — такие лица, изрезанные морщинами, но с ясными, молодыми глазами, бывают только у тех, кто всю жизнь прожил в ладу с землей. Звали ее Агриппина Матвеевна, но для всех она была просто тетя Граня, или, как шептались соседки, — Ведунья с Покровской улицы.

— А вот и квартиранточка моя, — голос у тети Грани оказался низким, с хрипотцой, будто она только что проснулась. — Проходи, милая. Будешь звать меня просто — баба Граня. Чай, не барыни.

Пока мать Милы, Варвара Степановна, торговалась за каждый рубль и втолковывала Агриппине правила содержания дочери (не пускать допоздна, кормить горячим, проверять тетради), Мила рассматривала комнату, где ей предстояло жить. Маленькая, но светлая, с огромной русской печью, выходившей боком, с полатями, на которых лежали сухие пучки трав, и с тяжелым дубовым столом посредине.

— Травы не трожь, — строго сказала баба Граня, заметив любопытство девушки. — Не все они для чая. Есть и те, что с ветром говорят.

Мать уехала под вечер, сунув дочери в карман куртки три мятых сотенных купюры и прослезившись на прощание — но быстро, по-деловому, чтоб не раскисать. Мила осталась одна в чужом городе, в странном доме, пахнущем мятой, сушеными яблоками и еще чем-то неуловимо древним, отчего щипало в носу.

Учеба началась хлопотно. Техникум, где Мила должна была постигать азы бухгалтерии, находился в центре, в бывшем купеческом особняке. В первые недели сентября, пока стояло тепло, студенты учились лениво, больше глазея в окна на золотую листву. Мила старательно выводила циферки, но мысли ее витали далеко — по коридорам, где эхом отдавались шаги старшекурсников.

Особенно выделялся один. Его звали Ярослав, или просто Яр. Учился он на четвертом курсе, на агронома, и, поговаривали, был лучшим в городке по спортивному ориентированию. Высокий, с темными волосами, падающими на глаза, с дерзкой улыбкой и голосом, от которого, казалось, дребезжали стекла, он был кумиром всех первокурсниц. Мила часто видела его в столовой: он сидел в центре компании, размахивал ложкой, что-то рассказывал, и девушки вокруг него заливались смехом, словно колокольчики.

Мила считала себя серой мышью. Веснушки, которые мать называла «солнечными поцелуями», а сама Мила — «проклятием рыжей масти», кудрявый рыжеватый хвост, вечно выбивающиеся пряди. На фоне городских модниц в трикотажных кофтах и с начесами она чувствовала себя Золушкой до бала. На танцах, которые устраивали в спортзале по субботам, она стояла у стеночки, делая вид, что рассматривает плакаты по технике безопасности.

Однажды, вернувшись с такой дискотеки, Мила сидела на кухне и пила чай с бабой Граней. За окном шумел ветер, срывая последние листья с яблони.

— Чего нос повесила, красавица? — спросила старуха, помешивая угли в печи.

— Ничего, баб Грань. Грустно просто. — Мила вздохнула, обхватив кружку ладонями. — Я тут никому не нужна. Такая же, как все… даже хуже.

— Хуже не бывает, — хмыкнула баба Граня. — Это ты себя накручиваешь. Молодость — она, как весенний лед: вроде крепкий, а ступишь — провалишься. Ты не смотри, что другие шумят. У них внутри, может, пустота.

— А у меня? — подняла глаза Мила.

— А у тебя — сердце доброе. Это главный клад. Только ты его прячешь за стеснением. Расправь плечи-то. Вон какой парень на тебя на танцах смотрел, чернявый такой.

Мила поперхнулась чаем.

— Ярослав? Да ну, баб Грань. Он на всех смотрит… как кот на сметану.

— Ну-ну, — только и сказала старуха, отворачиваясь к печи, чтобы скрыть усмешку.

В середине октября, когда землю прихватило первым заморозком, Ярослав сам подошел к ней в коридоре техникума. Мила несла стопку методичек и чуть не выронила их, когда он преградил путь.

— Привет, — сказал он, сверкнув улыбкой. — Ты с первого курса, бухгалтерия? Меня Яр зовут. Слушай, у нас в субботу поход на Лесное озеро планируется. Компания своя, гитара, шашлыки. Составишь компанию?

У Милы пересохло во рту. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Отлично. Тогда в субботу в восемь у остановки. Не опаздывай. — Он подмигнул и ушел, насвистывая.

Дома Мила носилась по комнате, как угорелая. Баба Граня смотрела на нее поверх очков, чистя картошку.

— Ну чего скачешь, коза? Замуж позвали?

— В поход! — выдохнула Мила. — Баба Грань, он меня в поход позвал! Яр! Тот самый!

— А, чернявый, — кивнула старуха. — Ну, смотри. Парень видный. Только, Милка, гляди в оба. Красота красотой, а душа у человека, она наружу не всегда выходит. Бывает, красивый, а внутри — гниль одна.

— Да что вы! — отмахнулась девушка. — Он такой… такой… Не то слово! Баба Грань, а есть у вас… ну… чтоб он на меня внимания побольше обратил?

Старуха отложила картошку и внимательно посмотрела на квартирантку. Взгляд у нее стал тяжелым, но не злым, а скорее изучающим.

— Что значит «побольше»? Он тебя и так позвал. Чего тебе еще?

— Ну… — Мила замялась, теребя фартук. — Чтоб я ему… понравилась. Сильно. Чтоб думал только обо мне. Баба Грань, ну вы же травница, все знают. Неужели нет такой травы? Приворотной?

Тишина в комнате стала густой, как кисель. Баба Граня встала, прошла к печи, достала с полатей пучок сухой полыни и, разломив веточку, понюхала.

— Глупая ты, — сказала она наконец без злости. — Приворот… Это не любовь, дитятко. Это как цепь на шею. Если насильно человека приворожить, он же несвободным станет. И сам этого не простит. И ты себя не простишь. Потому что будешь знать: любит он тебя не по своей воле, а по моей науке. Счастья в том нет.

— Но мне же без него никак! — в отчаянии воскликнула Мила. — Я без него умру!

— Не умрешь, — отрезала баба Граня. — Не тот случай. Ладно, — смягчилась она, видя, как у девушки на глазах выступили слезы. — Есть у меня одна вещь. Не приворот. Так, для смелости. Чтобы ты сама себе поверила, а не он тебя полюбил. Видишь, — она достала с полки небольшой термос, старый, облупившийся, — налью я тебе чаю с мятой, с душицей, с зверобоем. Это для спокойствия души и для ясности мысли. А уж как он на тебя посмотрит — это от тебя самой зависеть будет. Поняла?

Мила кивнула, хотя, конечно, ничего не поняла. Но от одной мысли, что в ее руках будет хоть какое-то «волшебство», на душе стало теплее.

Мила бережно приняла из рук бабы Грани старый термос, будто это была не простая вещь, а нечто хрупкое и опасное, от чего зависела не только ее субботняя встреча, но и вся дальнейшая жизнь, хотя сама она еще не умела формулировать такие мысли, и потому просто прижала его к груди, ощущая сквозь металл слабое тепло настоя, которое казалось живым, как дыхание, и от этого внутри у нее странным образом стало одновременно спокойно и тревожно, словно кто-то невидимый уже стоял за плечом и наблюдал.

— Только смотри, — тихо добавила баба Граня, возвращаясь к своей картошке, но не глядя на девушку, будто разговаривала больше с огнем в печи, чем с живым человеком, — не думай, что это чай за тебя жизнь проживет, он только шум в голове убирает, а дальше уж сама, слышишь, сама.

Мила кивнула снова, уже не споря, потому что внутри нее все равно бушевало то самое чувство, которое не поддавалось никаким словам, ни разумным доводам, ни даже строгим маминым наставлениям, и это чувство было похоже на тонкий лед над рекой весной, когда каждый шаг кажется судьбоносным, и назад уже не вернуться, потому что трещины уже пошли.

Всю неделю до субботы она жила как во сне, в котором время почему-то текло иначе, медленнее и одновременно быстрее, и каждое утро начиналось с мысли о Ярославе, а каждый вечер заканчивался тем, что она перебирала в голове его улыбку, его голос, его случайный взгляд в коридоре, и даже то, как он держал ложку в столовой, словно это было каким-то знаком избранности, хотя баба Граня, если бы услышала эти мысли, только бы хмыкнула и снова назвала бы это глупостью.

В день похода Мила встала рано, еще до рассвета, когда над Зеленогорьем висел густой туман, похожий на молоко, разлитое по земле, и долго стояла у зеркала в своей маленькой комнате, пытаясь понять, стала ли она хоть немного другой после того самого чая, который она так и не решалась выпить до конца недели, хотя каждый раз брала термос в руки, открывала крышку и чувствовала запах трав, от которого в голове становилось странно пусто и светло.

Она выбрала простую кофту, но несколько раз переодевалась, то надевая ее снова, то снимая, потому что ей казалось, что все не так, что нужно что-то особенное, что-то, что заставит Ярослава посмотреть на нее иначе, не как на «первокурсницу из бухгалтерии», а как на кого-то, кто может быть важен, и в какой-то момент она даже почти пожалела, что вообще согласилась на этот поход, но тут же одернула себя, потому что мысль о том, что он может подумать, будто она испугалась, была еще страшнее.

У остановки уже стояли ребята, шумные, громкие, с рюкзаками, из которых торчали термосы и веревки, и Ярослав, конечно же, был там тоже — чуть в стороне от всех, как всегда, но все равно в центре внимания, потому что даже его молчание казалось более заметным, чем чужой смех, и когда он увидел Милу, он не сделал ничего особенного, просто кивнул и чуть улыбнулся, но у нее внутри все сжалось так, будто этот кивок был чем-то гораздо большим, чем просто приветствие.

Дорога к Лесному озеру тянулась через лес, который в этот осенний день был особенно густым, особенно влажным и особенно живым, и каждый шаг по мягкой земле сопровождался шорохом листьев, будто лес сам что-то шептал, переговаривался за их спинами, и Мила несколько раз ловила себя на мысли, что баба Граня, наверное, сказала бы, что это не просто деревья шумят, а что-то большее, но она тут же отгоняла эти мысли, потому что рядом шел Ярослав, и все остальное переставало иметь значение.

На привале он оказался рядом с ней почти случайно, или так ей показалось, потому что она вообще начала замечать в этом мире только то, что касалось его, и когда он протянул ей кружку с чаем, она взяла ее так осторожно, будто это была не кружка, а нечто, что может изменить ход событий, и он, усмехнувшись, сказал:

— Ты чего такая тихая? Боишься нас?

Она покачала головой, но голос предательски не слушался, и тогда он вдруг сел рядом прямо на мокрый мох, не обращая внимания на сырость, и посмотрел на нее чуть внимательнее, чем обычно, и этот взгляд был таким неожиданным, что у нее перехватило дыхание, и мир вокруг как будто сузился до одной точки между ними.

— Ты странная, — сказал он спокойно, без насмешки, и это «странная» почему-то прозвучало не как недостаток, а как что-то интересное, почти притягательное, — молчишь все время, как будто прячешься.

Мила хотела ответить, но в этот момент где-то в глубине ее памяти всплыли слова бабы Грани про смелость и про то, что никакая трава не сделает за нее шаг, и, сама не понимая, откуда у нее взялась эта решимость, она сделала глоток из своей кружки, в которой был тот самый настой, и вкус оказался горьким, резким, почти обжигающим, но вместе с тем странно ясным, словно внутри головы кто-то открыл окно.

И в тот же миг что-то изменилось не вокруг, а в ней самой, потому что шум компании, голоса, смех, даже присутствие Ярослава перестали давить так, как раньше, и вместо привычной паники пришло неожиданное спокойствие, не радость и не восторг, а именно спокойствие, от которого стало страшно, потому что оно было новым и незнакомым.

Ярослав что-то говорил, шутил, подталкивал друзей, но Мила вдруг начала замечать в нем то, чего раньше не видела, не потому что этого не было, а потому что она не позволяла себе видеть, и в этом было что-то неприятное, трезвое, почти болезненное, как будто кто-то снял с глаз тонкую, но очень крепкую пленку.

И когда ближе к вечеру они отошли от основной компании к берегу озера, где вода лежала неподвижно, как стекло, и только редкие круги от падающих листьев нарушали ее гладь, Ярослав вдруг наклонился ближе, и в этот момент Мила почувствовала не то трепет, не то странное отстранение, как будто она наблюдает за собой со стороны, и он, не спеша, будто проверяя ее реакцию, сказал почти шепотом:

— Знаешь, ты мне сначала показалась обычной. А сейчас… не понимаю.

И именно в этот момент, когда должно было случиться что-то важное, то, о чем она мечтала все эти недели, та самая история, ради которой она готова была «умереть от любви», внутри нее вдруг отчетливо, почти холодно прозвучали слова бабы Грани: «Это не любовь. Это цепь».

И дальше, на мокром мху у холодного озера, где осень уже дышала зимним дыханием, Мила впервые за долгое время не сделала того, чего от нее ждали чувства, потому что впервые она вообще не была уверена, что это чувства, и эта пауза между «хочу» и «надо» стала для нее началом чего-то гораздо более опасного, чем наивная влюбленность, — началом выбора, от которого уже нельзя было отвернуться.

Вечер над Лесным озером опускался медленно, будто сам лес не хотел отпускать день, цеплялся за последние полосы света, за золотистые отблески на воде и за слабое тепло человеческих голосов, которые постепенно становились тише, реже и наконец превращались в отдельные фразы, растворяющиеся в сыром воздухе, и Мила вдруг заметила, что компания как будто распадается сама по себе, будто каждый из них уже живет своей маленькой историей, не связанной с остальными.

Ярослав все еще был рядом, но теперь это «рядом» ощущалось иначе, не как магнитное притяжение, от которого раньше у нее кружилась голова, а как нечто более сложное, почти настороженное, потому что его улыбка все так же оставалась уверенной, даже чуть дерзкой, но в глазах появилось что-то нетерпеливое, словно он привык, что мир отвечает ему быстрее, чем он успевает протянуть руку.

— Пойдем, — сказал он наконец, кивнув в сторону узкой тропы вдоль берега, где деревья стояли плотнее и шум воды становился глуше, — тут красивее.

Мила не сразу ответила, и это «не сразу» уже само по себе было для нее чем-то новым, потому что раньше она бы кивнула мгновенно, не думая, не слушая себя, а теперь внутри нее возникла пауза, короткая, но ощутимая, как шаг перед обрывом, и в этой паузе она вдруг ясно почувствовала тяжесть термоса с травяным настоем, который лежал у нее в рюкзаке, как будто напоминая, что у нее есть выбор.

— Там же темнеет, — тихо сказала она, скорее для себя, чем для него.

— Ну и что? — он усмехнулся, уже не глядя на нее, а как будто заранее уверенный, что она все равно пойдет следом, потому что так всегда и происходило с другими.

И в этот момент Мила вдруг вспомнила голос бабы Грани, не слова даже, а интонацию, ту спокойную, тяжелую, в которой не было ни запрета, ни приказа, только знание, и от этого воспоминания у нее внутри что-то слегка сжалось, но не исчезло, а наоборот — стало плотнее, устойчивее.

Они отошли от костра, и шум компании остался позади, сначала просто приглушенным, потом почти нереальным, словно он принадлежал не этому лесу, а другой жизни, где все было проще и громче, и теперь остались только их шаги по влажному мху, редкие звуки ветра в кронах и далекое, едва слышное плескание воды, которая как будто тоже наблюдала за ними.

Ярослав шел чуть впереди, иногда оборачиваясь, и в этих взглядах уже не было ни компании, ни шуток, ни привычной легкости, только какая-то сосредоточенность, которая Миле не нравилась, хотя она не могла объяснить почему, и чем дальше они уходили от людей, тем сильнее у нее возникало ощущение, что мир вокруг становится слишком узким, как коридор без окон.

— Ты всегда такая осторожная? — спросил он вдруг, остановившись и повернувшись к ней.

— Я… не знаю, — честно ответила она, и сама удивилась этому ответу, потому что раньше она бы сказала что-то другое, более удобное, более «правильное» для него.

Он посмотрел на нее дольше обычного, и в этом взгляде появилось что-то оценивающее, почти изучающее, не злое, но и не теплое, как будто он пытался понять, можно ли с ней идти дальше в том направлении, куда он уже мысленно свернул.

— Просто ты мне нравишься, — сказал он наконец проще, чем она ожидала, и сделал шаг ближе.

И вот в этот момент, когда в любой другой день ее сердце должно было бы сорваться куда-то вниз, в сладкую пропасть ожиданий, внутри Милы снова что-то не совпало с привычным сценарием, потому что слова «нравишься» не вызвали того самого ослепляющего чувства, которого она боялась и одновременно жаждала, а вместо этого принесли странную ясность, почти холодную, как вода в озере.

Он наклонился, и это движение было настолько естественным для него, настолько уверенным, будто оно уже случалось сотни раз с другими, что у Милы на секунду сжалось горло, и мир снова сузился до расстояния между их лицами, до дыхания, до запаха костра, впитавшегося в одежду, до мокрого мха под ногами.

И она могла бы не отступить.

Могла бы закрыть глаза.

Могла бы позволить этому случиться так, как это случалось в ее фантазиях, где все было просто и правильно.

Но вместо этого она неожиданно для себя слегка повернула голову и почти шепотом сказала:

— Подожди.

Одно слово, тихое, почти потерянное в лесу, но оно оказалось сильнее всего остального, потому что в нем не было ни отказа, ни согласия, а была граница, которую она сама только что впервые в жизни почувствовала.

Ярослав замер.

И в этой паузе, растянувшейся между ними, лес вдруг стал слышнее: капля воды упала с ветки, где-то далеко хрустнула ветка, и ветер прошел по верхушкам деревьев, как будто тоже выжидал.

— В чем дело? — спросил он уже менее уверенно.

Мила не ответила сразу.

Потому что в этот момент ей вдруг отчетливо вспомнился тот самый чай, горький и теплый, и слова бабы Грани, которые тогда казались странными и почти бессмысленными: «Это спасет тебя не для него, а от него».

И теперь, стоя на границе лесной тьмы и чужого желания, она впервые начала понимать, что «от него» иногда значит не ненависть и не бегство, а просто право не исчезать в чужой воле.

Но лес, как будто не желая отпускать эту историю на полпути, уже сгущался вокруг них, и где-то вдалеке, за деревьями, вспыхнул смех компании, а затем снова стих, и Мила почувствовала, что дальше будет шаг, после которого уже ничего не будет прежним — ни для нее, ни для него, ни для того тихого мира, который еще только начинал раскалываться на «до» и «после».