Кум с кумой копали картошку, и кум всё время

 

Кум с кумой копали картошку, и кум всё время косился, как кума наклоняется, а когда не выдержал и спросил: «Кума, ты что, без трусов?», выяснилось, что под юбкой у неё спрятано то, из-за чего урожай в тот год собирали всей деревней

Октябрь в Заречье

Октябрь в тот год выдался сухой и золотой. Берёзы стояли жёлтые, как новенькие пятаки, воздух пах дымом и яблоками, а картофельное поле Ковалёвых тянулось до самого оврага, и копать его предстояло вдвоём.

Вернее, вдвоём не планировалось. Зина, жена Геннадия, свалилась с радикулитом ещё в среду и теперь лежала на печи, обложенная шалями и грелками, и руководила процессом голосом, которым в былые времена командовала ротой телят.

– Гена, – донеслось с печи. – Один не справишься. Позвони куме. Валька приедет, она крепкая.

– Зин, у неё аптека.

– В субботу у неё выходной. Звони, сказала.

Геннадий вздохнул так, что качнулась занавеска. После прошлогодней истории с горкой и корытом он при слове «кума» слегка вздрагивал, а при слове «баня» бледнел. Но спорить с Зиной, даже лежачей, было занятием бесперспективным.

Валентина приехала в субботу в семь утра, на попутке, в резиновых сапогах, в старой мужниной телогрейке и в юбке. Юбка была длинная, широкая, из плотной тёмной ткани, в крупную клетку, и в ней кума казалась круглее и внушительнее обычного.

– Кум! – гаркнула она с крыльца. – Где твой фронт работ?

– Валя, ты бы хоть штаны надела, – осторожно заметил Геннадий. – Копать же. Наклоняться.

– Штаны мне натирают, – отрезала она. – Я в юбке привычная.

Борозда за бороздой

Поле встретило их тишиной и холодным туманом, который только начинал рассеиваться. Геннадий подцеплял кусты вилами, Валя шла следом с ведром и собирала клубни. Работали молча минут двадцать, и надо признать, получалось слаженно: он поддевает, она подбирает, корзины наполняются, мешки ложатся рядами.

Потом солнце поднялось повыше, стало теплее, и Валя скинула телогрейку. Под ней оказалась вязаная кофта и всё та же клетчатая юбка. Она нагнулась за очередной картофелиной, и в этот момент юбка натянулась, а Геннадий почему-то посмотрел в её сторону.

Он тут же отвернулся и стал внимательно разглядывать вилы.

Минут через десять он посмотрел снова. Валя опять нагнулась, и опять Геннадий заметил нечто странное. Не то чтобы неприличное, а непонятное. Под тканью юбки при каждом наклоне что-то слегка хрустело и шуршало, а с задней стороны, ниже пояса, топорщилось какое-то уплотнение, прямоугольное, жёсткое.

– Что за ерунда, – пробормотал он.

Через пятнадцать минут он уже не мог думать ни о чём другом. Каждый раз, когда кума наклонялась, он невольно косился, ругал себя, отворачивался, а через минуту снова поднимал глаза. Он ловил себя на том, что стоит с вилами в руках уже вторую минуту и смотрит в никуда, как баран на новые ворота.

Подозрение

Дело в том, что Геннадий был человеком мнительным. Он отлично помнил, как в прошлом году они с Валей проснулись в одной постели, и хотя Зина всё объяснила и даже показала видео, где-то на задворках сознания оставалась неприятная заноза: а вдруг?

Теперь заноза зашевелилась.

«Хрустит, – думал он. – Что это хрустит? Бумага? Целлофан? Может, у неё там... Нет, глупости. Но почему тогда она не надела штаны? Почему юбка такая... плотная?»

Он поднял вилы, воткнул их в землю, но вытащил кусты неаккуратно, и три клубня раскололись.

– Гена, ты чего? – удивилась Валя, выпрямляясь и придерживая поясницу. – Бракуешь урожай?

– Я так, задумался.

– О чём?

– О всяком.

Она посмотрела на него с подозрением, потом пожала плечами и снова нагнулась.

Тут уж Геннадий не выдержал. Хруст повторился, отчётливый, как будто под юбкой скомкали газету. Он сделал шаг, потом второй, остановился в двух метрах от кумы, откашлялся и выдал на одном дыхании то, что думал последние полчаса:

– Кума, ты что, без трусов?

Тишина на поле

Валя замерла в наклоне. Потом медленно, очень медленно разогнулась и повернулась к нему. Лицо у неё было такое, что Геннадий невольно отступил на шаг.

В поле стояла такая тишина, что слышно было, как в овраге каркает ворона и как далеко на дороге тарахтит трактор.

– Что ты сказал? – спросила Валя тихо.

– Я... это... Там шуршит.

– Шуршит.

– И торчит. Сзади.

– Торчит.

– Валя, я не в том смысле! Я просто...

– Гена, – она положила ведро на землю и скрестила руки на груди. – Ты весь день косишься на мою задницу, а потом спрашиваешь, есть ли на мне бельё?

– Не весь день, – жалобно сказал Геннадий. – Только последние полчаса.

– Полчаса! – она хлопнула себя по коленям. – Тридцать лет мы знакомы, а ты за полчаса решил, что я копаю картошку в чём мать родила?

– Но оно шуршит!

Валя вздохнула, посмотрела на небо, словно ища там поддержки, потом повернулась к нему спиной, задрала юбку до пояса и сказала:

– Смотри.

Что было под юбкой

Геннадий зажмурился.

– Открывай глаза, дурак, – велела кума. – Не бойся, там всё закрыто.

Он приоткрыл один глаз. Потом второй. И замер с открытым ртом.

Под юбкой на Вале были надеты тёплые байковые рейтузы, довольно потрёпанные, с заплатой на колене. А поверх них, на пояснице и ниже, она закрепила прямоугольную пластину из твёрдого пенопласта в чехле из старой клеёнки. Пенопласт был перевязан бечёвкой и пришит к рейтузам крупными стежками. При каждом наклоне пластина хрустела, шуршала и слегка выпирала, создавая подозрительный бугор.

– Это что? – выдавил Геннадий.

– Это подушка от радикулита, – с достоинством ответила Валя, опуская юбку. – Мне её фельдшерица Лена сделала. Три слоя: клеёнка, пенопласт и собачья шерсть. Греет поясницу, не даёт продуть. После прошлогоднего копчика у меня к земле особое отношение.

– А почему ты мне не сказала?

– А ты почему не спросил нормально? Сразу про трусы!

– Так видно было...

– Что видно?

– Ну, что шуршит.

Они постояли, глядя друг на друга. Потом Валя фыркнула. Потом коротко рассмеялась. Потом залилась таким хохотом, что ей пришлось опереться на ведро.

– Ой, Гена, – простонала она. – Ой, я не могу. Ты решил, что я... без... Господи. Ты хоть понимаешь, как это выглядело? Мужик стоит и три часа таращится на кумину задницу, а потом спрашивает, что под юбкой!

– Не три часа! – возмутился Геннадий, но тоже уже смеялся. – Полчаса!

Свидетели

Хохотали они долго. А когда успокоились и вытерли слёзы, заметили, что на краю поля, у самой межи, стоит соседка Тоня с граблями в руках и смотрит на них круглыми глазами.

– Тоня, – начал Геннадий, – это не то, что ты...

– Я всё слышала, – торжественно произнесла Тоня. – Слово в слово. Начиная с «ты что, без трусов».

– Тоня, там подушка!

– Какая подушка?

– От радикулита!

– Угу, – протянула Тоня и многозначительно кивнула. – Конечно, подушка. Ладно, не буду мешать. Копайте, голубки.

Она развернулась и, на удивление прытко для своих шестидесяти трёх лет, зашагала к деревне. Геннадий проводил её взглядом и обречённо опустил вилы.

– К обеду будет знать вся деревня, – сказал он.

– К одиннадцати, – поправила Валя. – Тоня быстро ходит.

Радио «Заречье», выпуск второй

К одиннадцати, как и предсказывала Валя, новость облетела деревню. К двенадцати она обросла подробностями: кума, оказывается, вышла на поле «совсем в одном пальто», кум «двадцать минут на неё пялился», а потом они «пошли кататься по картошке».

К часу дня к полю начали подтягиваться любопытные. Сначала «случайно» проходили мимо бабки с авоськами, потом мужики с папиросами, потом даже дед Фёдор, бывший фельдшер, под предлогом, что у него закончились спички.

Они вставали у межи, делали вид, что обсуждают погоду, и не сводили глаз с Вали, которая невозмутимо нагибалась за картофелинами. Подушка из пенопласта при каждом движении предательски хрустела, и в толпе то и дело раздавалось сдавленное «ого».

Валя это терпела минут десять, потом выпрямилась, подбоченилась и крикнула на всё поле:

– Люди добрые! Хотите посмотреть, что у меня под юбкой?

В толпе наступила мёртвая тишина.

– Тогда подходите. Только по одному. И с картошкой.

Коллективный подряд

Дальше случилось то, чего не ожидал никто, в том числе сама Валя.

Дед Фёдор, самый смелый из зрителей, шагнул вперёд, откашлялся и серьёзно сказал:

– Валентина Петровна, давайте посмотрю. Как медик.

– Вы пенсионер.

– Фельдшер пенсионером не бывает.

Валя пожала плечами, повернулась и приподняла край юбки. Дед Фёдор внимательно изучил конструкцию, потрогал шов, постучал по пенопласту и сказал:

– Хорошая работа. Грамотная защита поясничного отдела. Я вам даже больше скажу: у меня радикулит с шестьдесят пятого года, а такой штуки не придумал.

– Можно сделать, – оживилась Валя. – Нужно только пенопласт купить, клеёнку и шерсть.

– Шерсть у меня есть, – сообщила Тоня, неожиданно вернувшаяся на межу. – Собачья. Целый мешок после стрижки Жучки.

– Клеёнка у меня, – откликнулась баба Нюра, которая тоже примчалась на звуки.

– А пенопласт с ремонта остался, – сказал кто-то из мужиков.

Через пять минут на краю поля образовался стихийный штаб. Бабки обсуждали выкройки, мужики прикидывали, где достать бечёвку, а дед Фёдор, чувствуя себя на коне, раздавал советы по правильному ношению поясничных согревателей.

Урожай

К трём часам дня картофельное поле Ковалёвых было выкопано целиком. Не Геннадием и не Валей, а всей деревней. Мужики таскали мешки, бабы сортировали клубни, дети бегали с вёдрами. Работа шла так дружно, что к шести вечера на меже выстроились три десятка набитых мешков, а в стороне, на расстеленных брезентах, стоял общий стол: у кого что нашлось, из того и выложили.

Зина приползла на крыльцо в шали, опираясь на палку, и с изумлением взирала на происходящее.

– Гена, – сказала она, когда муж подошёл. – Что это такое?

– Урожай.

– Я вижу, что урожай. А откуда столько людей?

– Они пришли посмотреть на подушку.

– На какую подушку?

Геннадий открыл рот, закрыл, потом глубоко вдохнул и объяснил всё с самого начала. Про хруст, про вопрос, про задранную юбку, про Тоню, про деда Фёдора и про собачью шерсть. Зина слушала молча, только уголки губ у неё дёргались.

Когда он закончил, она села на ступеньку, поставила палку рядом и расхохоталась так, что сама схватилась за поясницу.

– Ой, Гена, – простонала она. – Ой, мамочки. «Кума, ты что, без трусов?» Дура я, что не поехала с вами.

– Зин, мне было стыдно.

– Тебе будет стыдно ещё лет двадцать, – сообщила она. – Потому что это теперь в деревне в фольклор войдёт.

Она оказалась права.

Фольклор

Фраза про трусы приклеилась к Геннадию намертво. Через неделю его, проходящего мимо магазина, встретили дружным хором: «Кума, ты что, без трусов?» Через две недели то же самое крикнул со школьного двора мальчишка. Через месяц на колхозном собрании председатель, зачитывая отчёт, вдруг сбился, посмотрел на Геннадия и многозначительно кашлянул.

Геннадий сначала сердился, потом смирился, потом начал отшучиваться. Когда в декабре на деревенском концерте школьники поставили сценку по мотивам «картофельной истории», где мальчик в клетчатой юбке изображал куму, он сидел в первом ряду и аплодировал громче всех.

А Валя выиграла. В ноябре она получила посылку: большую коробку, перевязанную бечёвкой. Внутри лежало пятнадцать готовых поясничных подушек, сшитых заречинскими бабками по её образцу, с сопроводительной запиской: «От благодарного населения. Для распространения в аптеке».

Она вывесила образец на витрину районной аптеки рядом с кремами от радикулита. Надпись сделала крупными буквами: «Утеплитель поясницы системы Ковалёвой. Проверено на картошке». За первую неделю разобрали все пятнадцать. За вторую заказали ещё тридцать.

Весной

К апрелю «утеплитель» продавался в трёх аптеках района. Валя оформила его как индивидуальную мастерскую, наняла двух швей и купила на выручку новую печь для баньки Ковалёвых, в подарок кума с кумом.

– Это что? – подозрительно спросил Геннадий, увидев, как рабочие вносят во двор чугунную дверцу.

– Это печь. Для бани. Чтобы горка не повторилась.

– Валя, при чём тут горка?

– А при том, что зимой я собираюсь приехать снова. И хочу париться по-человечески, без корыт.

– Я тебя на горку не пущу.

– Пустишь, – безмятежно сказала Валя. – Зина сама сказала, что пойдёт с нами.

Они стояли во дворе, глядя, как рабочие устанавливают печь. Над садом лопались почки, пахло сырой землёй и дымком, и кот Барсик лениво щурился на солнце, развалившись на валуне, который Геннадий когда-то покрасил в белый цвет.

– Гена, – сказала Валя после паузы.

– Что?

– Ты когда нагнёшься в следующий раз, смотри, куда глядишь. А то мало ли что у тебя под рубахой хрустит.

Он посмотрел на неё, потом на небо, потом тихо рассмеялся.

– Договорились, кума.

Из дома на крыльцо вышла Зина, уже здоровая, румяная, с полотенцем на плече.

– О чём шепчетесь?

– О картошке, – хором ответили кум и кума.

– Врёте, – сказала Зина и ушла в дом. Но по дороге оглянулась и добавила тихо, так, чтобы слышали только они:

– Но хороший был год.

Хороший, согласились оба. Один из лучших.

Если эта история вас рассмешила, поделитесь ею с теми, кто когда-нибудь делал выводы раньше, чем задавал вопрос: иногда за самым подозрительным шуршанием скрывается всего лишь кусок пенопласта и забота о здоровье.