Приехала кума в гости с ночёвкой, всю ночь они праздновали

 

Приехала кума в гости с ночёвкой, всю ночь они праздновали, а утром Гена с кумой проснулись голыми в одной кровати, и когда она спросила, почему у неё сзади болит, на пороге уже стояла его жена Зина с эмалированным тазом и телефоном

Приглашение на выходные

Геннадий Петрович Ковалёв, пятидесяти двух лет, механизатор колхоза «Заря» (колхоз давно назывался иначе, но все по привычке говорили «Заря»), был человеком мирным и стеснительным. Единственное, чего он боялся по-настоящему, это своей жены Зины и кумы Валентины. Причём в разном порядке, в зависимости от дня недели.

Кума Валя приходилась крёстной его сыну Серёже. Она жила в райцентре, работала заведующей аптекой и приезжала раз в год, на Крещение, с гостинцами и ворохом новостей. Женщина была громкая, весёлая, с басовитым смехом, от которого в серванте звенели рюмки.

В тот год Валя позвонила в четверг.

– Зинка, я в пятницу приеду, – прокричала она в трубку так, что слышно было и без громкой связи. – С ночёвкой! Хочу в баньке попариться, как в детстве. И чтоб кум Гена мне веничком спину отходил!

– Приезжай, – обрадовалась Зина. – Только у меня в ночь смена на ферме, телята рождаются, нельзя пропустить. Ты уж с Геной посидите вдвоём, а я утром вернусь.

– Зина, как это вдвоём? Мы же с ним сто лет не виделись!

– Вот и повидаетесь. Самогон в погребе, огурцы в бочке, баня топится с обеда. Только, Валя, умоляю, не давай ему много. Он после третьей рюмки начинает петь.

– А я после третьей начинаю плясать, – засмеялась кума. – Нормально, найдём общий язык.

Зина положила трубку и почему-то перекрестилась.

Вечер первого тоста

Валя приехала в шесть вечера, на такси из райцентра, с двумя сумками, торт-«Наполеоном» в коробке и пакетом, из которого выглядывало горлышко чего-то серьёзного.

– Гена! – закричала она с порога. – Кум ты мой родной! Дай обниму!

Геннадий вышел из кухни в чистой рубашке, красный до ушей. Они обнялись, и Валя ощутимо хлопнула его по спине.

– Постарел, – констатировала она. – Но ничего. Жилистый.

Зина собралась быстро: сумка с термосом, резиновые сапоги, куртка. На пороге остановилась, окинула мужа и куму долгим взглядом, как командир перед боем.

– Банька готова. Стол накрыт. Самогон в погребе, но берите только вторую бутыль, первая крепкая, дед Матвей делал. И ради всего святого, Гена, на улицу ночью в мокром не выходите, на дворе минус пятнадцать.

– Да что мы, дети? – обиделся Геннадий.

– Хуже, – сказала Зина и ушла.

Стол Валя оглядела с уважением. Холодец, солёные грузди, картошка в мундире, сало с прожилками, мочёные яблоки и капуста с клюквой. Ровно в семь они налили по первой.

– За встречу, – провозгласила кума. – И чтобы никогда не расставаться.

– Чтобы не расставаться надолго, – осторожно поправил Геннадий.

– Тоже годится.

Баня

К девяти они уже спели «Ой, мороз, мороз» и «Выхожу один я на дорогу», причём Геннадий оказался правдивее Зины в оценке своих способностей: после третьей он пел хорошо, но громко и слегка не в ту сторону.

– Пошли париться! – скомандовала Валя.

Баня стояла в конце огорода, маленькая, с низкой дверью и предбанником, где пахло берёзой и дымком. Геннадий вышел первым, в старых портках и полотенце на плечах, а кума пришла через пять минут, закутанная в простыню и в вязаной шапке.

– Шапку зачем? – удивился он.

– Чтобы волосы не сжечь. Меня так мама научила.

Парились долго. Он хлестал её веником, она его, они кряхтели и охали, а потом выскакивали на крыльцо и обтирались снегом. Горланили на весь огород. Соседская собака Жучка лаяла, соседский петух встревожился и прокричал не по времени.

В какой-то момент Валя, раскрасневшаяся, как свёкла, схватила таз и крикнула:

– Давай с горки!

– С какой горки?

– Здесь, за баней, там у вас горка! Я помню, мы с Серёжкой на санках катались!

Это была правда. За баней начинался длинный, крутой пригорок, который спускался к замёрзшему ручью. Каждую зиму там катались все дети окрестных дворов, и санки сами выбирали себе колею.

– Валя, ночь, темно, мороз, – возразил Геннадий.

– Вот поэтому и интересно.

Горка

Дальше помнится урывками, и в этом вся беда.

Они вытащили из предбанника старое оцинкованное корыто, которое в хозяйстве использовалось и как ванна для поросят, и как транспорт для детей. Уселись вдвоём, он впереди, она сзади, и оттолкнулись.

Сначала было весело. Корыто набирало скорость, ветер свистел в ушах, звёзды над ними казались огромными. Валя орала «Ура!», Геннадий орал «Тормози!», хотя тормозов у корыта не имелось. Потом за поворотом, где зимой всегда выпирал из-под снега старый валун, корыто подпрыгнуло, перевернулось в воздухе, и оба с размаху рухнули в глубокий сугроб.

Тишина. Только скрип снега и тяжёлое дыхание.

– Гена, – сказала Валя из сугроба. – Я, кажется, села на что-то твёрдое.

– Это камень, – сообщил Геннадий. – Он там всегда.

– Хорошо, что предупредил.

Они лежали и смеялись, пока не поняли, что смеются слишком долго, а замёрзли слишком сильно. Выбрались, поползли, нашли корыто, потащили его обратно в баню. Одежда у обоих была мокрая насквозь: банные простыни, шапка кумы, рубашка Геннадия.

– Надо раздеться, – решительно сказала Валя. – Иначе околеем.

– В доме, – слабо ответил он.

Дальше помнится ещё меньше. Печка, горячий чай, которого они, кажется, не пили, а запивали самогоном, потому что другой жидкости под рукой не оказалось. Мокрые вещи на верёвке. Старая перина. Кто-то чихнул. Кто-то сказал: «Давай греться». Темнота.

Утро

Он проснулся от того, что рядом кто-то тихо стонал.

Сначала решил, что ему снится. Потом открыл один глаз, потом второй. В окне серел рассвет. Печка почти остыла. Он лежал на спине под большим ватным одеялом, и по ощущениям на нём не было ничего, кроме этого самого одеяла.

Рядом шевелилось нечто крупное, лохматое и ругающееся шёпотом.

– Валя? – хрипло произнёс он.

– Гена? – раздалось из-под одеяла.

Наступила пауза, наполненная осознанием.

– Мы, – выговорила кума, – вроде как... голые.

– Мы, – подтвердил Геннадий, – в одной кровати.

Они замерли. Геннадий лихорадочно перебирал в памяти вчерашний вечер, но память выдавала только картинки: корыто, звёзды, сугроб. И дальше чёрный провал, вязкий, как кисель.

Валя медленно села, придерживая одеяло у груди, огляделась в поисках одежды, увидела свои вещи на спинке стула, вскочила, схватила трусы и начала натягивать их, морщась. Лицо у неё вдруг изменилось.

– Гена, – сказала она тихо и очень серьёзно. – А почему у меня сзади болит?

Паника

Геннадий побледнел. По телу прошёл холод, не от печки, а от понимания, что ответ, который он знает, ему совсем не нравится.

– Я не знаю, – честно сказал он. – Валя, клянусь, я ничего не помню.

– Ничего?

– Горка. Сугроб. Камень. Дальше провал.

– А я помню камень, – мрачно подтвердила она. – И то, что на него села. Но это ж не повод, чтобы...

Она замолчала, не договорив. Оба представили себе одно и то же и одновременно побледнели.

– Господи, – прошептал Геннадий. – Зинка меня убьёт.

– Зинка? Меня Серёжка не простит! Я его крёстная!

– Да что Серёжка, мы друзья семьи, понимаешь?

– Понимаю, – в ужасе подтвердила Валя и села на край кровати. – Гена, что мы наделали?

В эту секунду за дверью послышались шаги. Тяжёлые, размеренные, в резиновых сапогах. Звякнуло ведро. Потом дверь распахнулась.

Зина

На пороге стояла Зина. В телогрейке, с эмалированным тазом в руках, в который, судя по запаху, она набрала что-то из хлева. За ней виднелась серая утренняя дорога и первые лучи солнца.

Она окинула взглядом комнату: мокрые вещи, пустые бутылки, кровать с двумя взъерошенными головами, Валю в трусах и больше ни в чём, и мужа, натянувшего одеяло до самого носа.

Никто не произнёс ни слова. Тишина тянулась так долго, что с печки сполз кот Барсик, зевнул и ушёл на улицу.

– Доброе утро, – наконец сказала Зина совершенно спокойным голосом.

– Зина, – начал Геннадий. – Это не то, что ты думаешь.

– А что я думаю?

– Мы... Я... Мы вчера...

– Я знаю, что вы вчера, – перебила она и поставила таз на лавку. – Я не хотела вас будить, но телята родились, надо было идти. Решила забежать, проверить, как вы тут.

– Зина, пожалуйста...

– Гена, помолчи.

Она повернулась к Вале, которая всё ещё стояла посреди комнаты, прижимая к груди сорочку.

– Валя, у тебя копчик болит?

Кума открыла рот.

– Что?

– Копчик. Сзади, внизу. Болит?

– Д-да.

– Так я и думала.

Объяснение

Зина достала из кармана телогрейки телефон, нашла что-то и протянула им экран.

– Смотрите.

На экране было видео. Тёмный двор, снег, свет из окон бани, и двое, в мокрых простынях и штанах, барахтающиеся в сугробе у подножия горки. Они хохочут, падают, снова встают. Потом уползают в сторону бани, волоча корыто.

– Это что? – выдохнул Геннадий.

– Это ты вчера сам мне прислал, – спокойно сказала Зина. – В одиннадцать вечера. С подписью: «Зинка, мы катаемся!» Я как раз на ферме была, телята ещё не рожали, сижу, скучаю. Решила посмотреть, чем вы заняты.

– И?

– И через час позвонила на домашний. Никто не берёт. Тогда я попросила соседку Тоню, она как раз в той стороне была, заглянуть. Тоня зашла в дом и увидела: вы оба сидите у печки, мокрые, как мыши, и пытаетесь снять друг с друга одежду, потому что руки не гнутся.

– И она нам помогла?

– Не она, а я. Я прибежала. Раздела вас обоих, как детей. Растёрла самогоном, потому что он у нас единственное средство, которое в доме есть. Уложила под одеяло. Накормила горячим чаем. Валя от чая отказалась, сказала, что чаем нельзя, что надо водкой. Ты, Гена, молчал, потому что у тебя зуб на зуб не попадал.

– А ты... – Геннадий облизал пересохшие губы. – А ты где была потом?

– На ферме. Телята. Но я вернулась ровно в шесть утра, как договаривались, проверить, живы ли. Вот, живы.

Правда про копчик

Валя вдруг расхохоталась. Громко, на всю избу, так что подпрыгнули кружки на полке. Она села обратно на кровать, держась за живот, и не могла остановиться.

– Зина, – еле выговорила она. – Ты нас раздела?

– Я мать троих детей и жена тракториста, – невозмутимо ответила Зина. – Меня раздетыми не напугаешь. Вы же замёрзли. Я бы так и спасла любого.

– А копчик?

– Копчик ты вчера отбила о камень. Я видела, как ты лежала в сугробе на нём, когда снимал Гена. Синяк будет внушительный. Намажь мазью, вот, в шкафчике.

Геннадий всё ещё лежал, утопая в подушке, и по лицу его медленно разливалось облегчение.

– Значит, мы, – начал он осторожно, – ничего?..

– Гена, – Зина посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались нежность, усталость и ирония. – Ты после третьей рюмки не способен даже носки сам надеть. А уж про остальное я вообще молчу. Спи спокойно.

Кума снова расхохоталась, теперь уже вместе с Зиной. Геннадий, не выдержав, засмеялся тоже. Они смеялись долго, до слёз, до колик, и кот Барсик, вернувшийся в комнату, смотрел на них с глубоким осуждением.

Завтрак

Завтракали втроём, в большой комнате, за столом, который за ночь никто не убрал. Зина подогрела картошку, нарезала сало, поставила на стол банку маринованных огурцов. Валя, наконец одевшаяся, сидела боком, подложив подушечку на стул, и время от времени морщилась.

– Я тебе за эту подушечку должна, – сказала она. – Век не забуду.

– Лучше забудь, – посоветовала Зина. – А то Гена будет вспоминать.

– А что вспоминать? – вмешался Геннадий. – Горка была отличная.

– Ты сначала камень объедь, – буркнула Валя.

– Нужно будет его убрать, – задумчиво сказал Геннадий. – Опасная вещь.

– Ты его двадцать лет не убирал.

– Потому что не мешал.

– Тебе не мешал. А кум на нём чуть позвоночник не сломала.

Они переглядывались, и в воздухе висело что-то тёплое, домашнее, простое, как запах свежего хлеба.

После завтрака Зина проводила Валю до калитки. На прощание обняла её, неожиданно крепко.

– Приезжай ещё, – сказала она. – Только в следующий раз я с вами сама на горку пойду. Мне тоже интересно.

– С тобой не страшно, – ответила Валя. – Ты и в сугробе командовать будешь.

– А как же.

Что осталось

Видео, снятое в ту ночь, вошло в семейный архив под названием «Горка». Показывали его на всех семейных праздниках. Серёжа, взрослый уже человек, смеялся так, что падал со стула. Его крёстная каждый раз краснела, закрывала лицо ладонями и говорила: «Хватит, это было один раз в жизни».

Камень за баней через месяц выкорчевали. Геннадий сам вытащил его трактором, поставил в углу огорода и покрасил в белый цвет. На нём теперь сидели и пили чай, а кот Барсик спал, свернувшись калачиком.

Зина же сохранила то, что считала самым важным: уверенность в том, что настоящая дружба и настоящая любовь не пугаются ни сугробов, ни корыт, ни утренних недоразумений. А когда соседки при случае, понизив голос, спрашивали: «Зинка, а правда, что у вас кума голая в постели...», она отвечала спокойно:

– Правда. Я сама её туда уложила. Потому что в доме, где живут люди, не бросают своих замерзать.

И только Геннадий иногда, сидя вечером на крыльце, задумчиво смотрел на горку и бормотал:

– Всё-таки хорошо катались.

Если эта история вас рассмешила, поделитесь ею с теми, кому нужно улыбнуться: иногда самые страшные подозрения утром оказываются обыкновенным синяком на копчике.