Студентка на перемене поманила однокурсника пальцем

 

Студентка на перемене поманила однокурсника пальцем в туалет, закрыла дверь и сказала: «Я сейчас наклонюсь, а ты...», и через минуту в коридоре уже стояла очередь, а профессор Громов сам не понял, как оказался в центре событий

Перемена перед экзаменом

В политехническом университете была одна неприятная традиция: самый страшный экзамен ставили на самое холодное утро. В тот вторник на улице стоял минус двадцать, в аудиториях гудели батареи, а на третьем этаже, у кабинета 312, дрожали двадцать шесть студентов группы ТМ-21. Им предстояло сдавать сопромат профессору Громову.

Профессор Аркадий Борисович Громов преподавал тридцать один год и за это время не поставил «автоматом» ни одного человека. Говорили, что он как-то принял экзамен у студента, пришедшего с температурой тридцать девять, и не снизил ни одного вопроса. Говорили также, что у него в кабинете висит рамка с шпаргалками, изъятыми за три десятилетия, и что он иногда на них смотрит с нежностью, как охотник на трофеи.

Катя Воробьёва, двадцати лет, староста группы и круглая троечница, стояла у окна и грызла ноготь. До экзамена оставалось десять минут. Билеты она не знала. Вернее, знала их примерно так же, как знают дорогу в чужом городе: направление есть, подробностей нет.

Рядом, прислонившись к подоконнику, листал конспект Денис Лобов, высокий, серьёзный, с аккуратными тетрадями и репутацией человека, который не лжёт даже в шутку.

– Денис, – сказала Катя тихо.

– Что?

Она огляделась, убедилась, что никто не смотрит, и поманила его пальцем.

– Пойдём.

– Куда?

– В туалет.

Денис медленно закрыл конспект.

Закрытая дверь

– Катя, – сказал он осторожно, – я не уверен, что...

– Денис, у меня нет времени на твоё воспитание, – отрезала она. – Это вопрос жизни и смерти. Точнее, зачёта и пересдачи.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом на конспект, потом на часы. Девять пятьдесят. В коридоре кто-то громко вздохнул.

Они зашли в женский туалет на третьем этаже, потому что мужской в этот день не работал: там меняли трубу. Катя проверила все кабинки, убедилась, что никого нет, подошла к двери и провернула защёлку.

Раздался щелчок.

Денис стоял посреди кафельного пространства, прижимая к груди тетрадь, и лицо у него было такое, будто его вели на расстрел.

– Катя, – тихо сказал он, – ты же понимаешь, что нас могут неправильно понять.

– Понимаю, – она уже стягивала с плеч свитер. – Поэтому и закрыла дверь. Слушай внимательно. Я сейчас наклонюсь, а ты...

– Катя!

– ...прочитаешь, что у меня на спине написано.

В туалете стало тихо.

Что было на спине

Денис моргнул.

– Что?

– На спине. Я вчера ночью писала. У меня подруга, Лерка, помогла: у неё почерк красивый. Мы выписали все формулы по изгибу, кручению и устойчивости. Двадцать шесть штук, мелко-мелко, чёрной гелевой ручкой, от лопаток до поясницы. А потом я выпила кофе, заснула, а утром поняла, что сама не могу прочитать то, что у меня на спине написано.

Она повернулась, подняла блузку и наклонилась вперёд, упершись руками в раковину. На светлой коже, от лопаток вниз, тянулись ровные столбики формул, аккуратные, как расписание поездов.

Денис смотрел на них секунд десять.

– Катя, – произнёс он очень тихо. – Ты понимаешь, что это самое глупое, что я видел за три года учёбы?

– Понимаю. Читай.

– Не буду.

– Денис, пожалуйста!

– Нет. Я не лгу на экзаменах, не списываю и не помогаю другим списывать.

– Но ты мне нужен как зрение!

– Тогда я скажу тебе другое, – он положил тетрадь на подоконник. – Ты же знаешь формулы. Просто боишься.

Двадцать минут

Минуты утекали. В дверь уже стучали: сначала один раз, потом два, потом несколько человек одновременно.

– Эй, там занято? – крикнула Лера.

– Да! – отозвалась Катя.

– Тогда я стою в очереди!

– Лер, уйди!

За дверью послышался смех. Кто-то сказал: «А чего это они там запёрлись вдвоём?», кто-то ответил: «Тихо ты, дай послушать».

Денис закрыл лицо ладонями.

– Катя, ты меня сейчас публично опозоришь.

– Меня сильнее. У меня на спине написан конспект.

Они помолчали. Потом Денис вздохнул, достал из кармана ручку и сказал:

– Опусти блузку.

– Что?

– Опусти. Я скажу тебе, что я сделаю. Ты сядешь на подоконник, я возьму свой конспект и за пятнадцать минут объясню тебе три вопроса, которые профессор Громов всегда задаёт. Не двадцать шесть формул. Три. Остальное выведешь из них сама, он это обожает.

– Откуда ты знаешь?

– Я два года был у него на консультациях.

Катя посмотрела на него долгим взглядом, потом опустила блузку и села на подоконник.

– Ладно. Только быстро.

Урок в кафельной тишине

Он говорил негромко, отрывисто, чертя пальцем на запотевшем стекле. Изгиб, кручение, устойчивость. Три вопроса и три принципа, из которых растут все остальные. Он не диктовал формулы, а показывал, откуда они берутся, и вдруг оказалось, что это не двадцать шесть отдельных зверей, а одна большая семья.

– То есть, – медленно сказала Катя, – если я понимаю, как нагрузка распределяется по сечению...

– ...то остальное выводится само.

– Господи, – прошептала она. – Почему никто так не объяснял?

– Потому что ты не спрашивала.

Дверь тряслась под ударами. За ней уже стояла вся группа: двадцать четыре человека, которые, затаив дыхание, слушали голоса из туалета и по-своему расшифровывали услышанное.

– «Выводится само»! – донеслось с той стороны. – Вы там чем заняты?

– Учимся! – крикнула Катя.

За дверью наступила пауза. Потом кто-то со вздохом сказал:

– Ну конечно. Учимся.

Профессор

Без двух минут десять в коридоре появился профессор Громов. Высокий, сухопарый, в пальто и шарфе, с портфелем в руке. Он остановился у кабинета 312, окинул взглядом толпу студентов, стоящих странным полукругом у двери женского туалета, и сделал вид, что ничего необычного не происходит.

– Доброе утро, – сказал он. – Почему вы здесь?

Вперёд выдвинулась Лера, староста подгруппы, и с каменным лицом доложила:

– Профессор, наша староста с Лобовым заперлись в туалете. Вдвоём. Двадцать минут.

Громов медленно поднял бровь.

– И что они там делают?

– Мы думаем, – Лера подбирала слова, – занимаются самостоятельной подготовкой.

– В туалете?

– Да.

– Вдвоём?

– Так точно.

Профессор помолчал. Потом аккуратно поставил портфель на пол, подошёл к двери и постучал костяшками пальцев. Негромко, но весомо.

– Воробьёва, Лобов. Экзамен начинается через минуту. Открывайте.

Щёлкнула защёлка. Дверь распахнулась.

Объяснение

Катя вышла первой, красная до ушей, но с таким выражением лица, какое бывает у человека, пережившего что-то важное. За ней вышел Денис, с тетрадью, прижатой к груди, и взглядом, устремлённым в потолок.

– Аркадий Борисович, – начала Катя, – это не то, что...

– Я знаю, – спокойно сказал профессор.

– Нет, вы не понимаете...

– Воробьёва, я преподаю тридцать один год. Мне пятьдесят восемь. Я видел всё. Я видел, как шпаргалки зашивали в подкладку пиджака, прятали в ботинки, писали на пальцах и в шариковых ручках. Я знаю, где обычно хранят то, что не следует иметь при себе.

Катя побледнела.

– У вас рубашка вылезла из-под свитера, – добавил профессор. – И на воротнике чёрные чернильные пятна. Вы писали на себе.

В коридоре воцарилась могильная тишина.

– Я... – начала Катя.

– Вы писали, а потом передумали. Иначе бы вы вышли из туалета не с таким лицом. Вы вышли с лицом человека, который что-то понял.

Катя не нашлась, что ответить.

Экзамен

Экзамен начался через три минуты. Профессор усадил группу, раздал билеты и сел за свой стол. Катя вытащила третий билет и уставилась на него, как на привет с того света. Изгиб. Кручение. Устойчивость.

Она подняла глаза на Дениса. Тот сидел через два ряда, сосредоточенно глядя в свой лист, но уголок его рта чуть дрогнул.

Катя взяла ручку и начала писать.

Отвечала она сорок минут. Сначала неуверенно, потом всё быстрее, постепенно забывая про страх. Формулы не вспоминала, а выводила, как учил Денис, из первых принципов. Профессор Громов слушал молча, изредка задавал вопрос, и она отвечала. Получалось не безупречно, но честно.

– Достаточно, – сказал он наконец. – Тройка с плюсом.

– Тройка?

– Вы могли бы получить четвёрку, если бы не путались в сечениях. Но принцип понят правильно. Ставлю «три с плюсом» и жду вас на пересдаче в следующем семестре, если захотите поднять.

Катя вышла из аудитории и села на подоконник в коридоре. Руки у неё дрожали. Она не пересдавала бы ни за что, но почему-то вдруг очень захотелось.

Денис

Через час он нашёл её там же. Принёс два бумажных стакана чая из автомата.

– Сдала? – спросил он.

– Тройка с плюсом.

– Нормально.

– Знаешь, – Катя взяла стакан, – мне впервые за три года не стыдно за тройку.

– Почему?

– Потому что она моя. Не шпаргалочная.

Они помолчали. За окном падал редкий снег.

– А что у тебя? – спросила она.

– Пятёрка.

– Конечно.

– Мне просто повезло с билетом.

– Нет. Ты просто умеешь объяснять. – Катя посмотрела на него внимательно. – Денис, а ты бы мог меня подтянуть к пересдаче? Не за деньги. Просто... как человек человека.

Он смутился.

– Я бы не против. Только не в туалете.

Катя засмеялась. Смеялась долго, до слёз, пока не пролила чай на подоконник.

– Договорились. В библиотеке. Строго при свидетелях.

Через семестр

Пересдача состоялась в феврале. Катя получила четвёрку с минусом, профессор записал оценку в ведомость и, не поднимая глаз, сказал:

– Воробьёва. Рубашку теперь не пачкаете?

– Нет, Аркадий Борисович.

– Это хорошо. Пятно с воротника, говорят, плохо отстирывается.

Она вышла в коридор, где её ждал Денис. Они пошли вместе по лестнице, и на втором этаже он вдруг сказал:

– Знаешь, группа до сих пор считает, что мы тогда в туалете...

– Знаю.

– Может, пусть думают?

– Денис, – Катя остановилась и посмотрела на него, – хватит глупостей. Пойдём лучше в столовую. Я угощаю.

– А что будешь?

– Пирожок с капустой и компот.

– Хорошая пара.

– Как и мы, – сказала она и тут же покраснела до корней волос.

Денис сделал вид, что не расслышал, но уши у него загорелись так, что на лестнице стало светлее.

А легенда о «самостоятельной подготовке в туалете» ещё года три ходила по факультету. Каждый новый набор первокурсников слышал её от старших студентов с серьёзным видом: «Не вздумай запираться с одногруппником перед экзаменом. Читай сам». Почему именно так и что за этим стоит, никто толком не объяснял. Но на всякий случай все просто читали.

Если эта история вас рассмешила, поделитесь ею с теми, кто когда-нибудь писал шпаргалки на собственной коже: иногда лучший способ сдать экзамен — закрыть дверь, открыть голову и попросить помощи у того, кто умеет объяснять.