Как Иван-Неудачник Женился на Хитрой Маньке

Как Иван-Неудачник Женился на Хитрой Маньке, Потерял Новые Сапоги Из-За Соседей-Проказников и Провёл Всю Свадебную Ночь, Бегая Босиком по Снегу в Одной Рубахе, На Потеху Всей Деревне

В деревне, затерянной у реки Волхны, где берёзы склоняются, будто старые сплетницы, вслушиваясь в пересуды, жил парень по имени Иван. Дурнем он не был, вовсе нет — но было в нём этакое липкое невезение, которое цепляется за иных людей, точно бездомный пёс: вечно не там, вечно не тогда, вечно не с тем.

Когда Иван решил жениться на Маньке, дочери кузнеца — девице бойкой, языкастой и с глазами, в которых плясали чёртики, — вся деревня только вздохнула и покачала головой. Не потому, что Манька была плоха. Совсем наоборот: девка была хороша собой, работяща и за словом в карман не лезла. А потому, что все знали Иванову судьбу — уж если где-то поблизости может случиться конфуз, Иван непременно в него вляпается.

— Ой, Ванька, — говорила ему старая соседка Аграфена, качая головой у колодца, — ты бы хоть на свадьбу-то без приключений добрался.

Иван только отмахивался и улыбался во весь рот. Он был влюблён, а влюблённые, как известно, слышат советы вполуха, а верят — ещё меньше.

Сваты, блины и сапоги за три рубля

Свадьбу назначили на Покров, когда первый снег уже успел лечь мягким одеялом на крыши изб и тропинки в лесу. Иван, чтобы предстать перед невестой и её роднёй молодцом, отправился в уездный городок и купил себе новые сапоги — настоящие, кожаные, со скрипом, за три целых рубля, деньги немалые для деревенского парня. Продавец на базаре так их нахваливал, что Иван чуть шапку не снял от восторга:

— Такие сапоги, мил человек, сносу не будет! В них хоть на свадьбу, хоть на войну — везде хороши!

Иван шёл домой гордый, как петух на заборе, и всю дорогу поглядывал на свои новые сапоги, начищенные дёгтем до блеска. Односельчане, завидев его, только посмеивались в бороды — уж больно важный вид напустил на себя парень из-за пары сапог.

А надо сказать, что в деревне жили два брата-близнеца, Федька да Сенька, известные на всю округу проказники. Хлебом их не корми — дай кому-нибудь удружить каверзу. То кошку соседу в бочку с квасом посадят, то дегтем ворота вымажут молодой невесте, то колокольчик привяжут к хвосту деревенского быка так, что тот полдня по улице бегал, звеня на всю округу. Родители их уж и пороли, и в угол ставили, и попу на исповедь водили — без толку. Проказа у братьев была в крови, как рыжина в волосах.

Прознав про Иванову свадьбу и про его новые скрипучие сапоги, Федька с Сенькой переглянулись и хитро прищурились.

— А не сыграть ли нам с Ванькой шутку на свадьбе? — прошептал Федька.

— Дело говоришь, — осклабился Сенька. — Такую шутку, чтоб вся деревня потом животы со смеху надрывала!

Свадебный пир

И вот настал день свадьбы. Церковь была полна народу, поп читал молитвы густым басом, Манька стояла рядом с Иваном в белом платке, зарумянившись от смущения и гордости, а Иван сиял так, будто самого царя в гости пригласили. Новые сапоги на нём поскрипывали при каждом шаге — и этот скрип он воспринимал не как недостаток, а как музыку собственного счастья.

После венчания все отправились в дом невестиного отца, где столы уже ломились от угощений: пироги с капустой и грибами, холодец, жареный гусь, соленья, квашеная капуста, да такая наливка, что после третьей рюмки самый смурной мужик начинал плясать вприсядку.

Гуляли шумно и весело. Гармонист Тимофей наяривал так, что половицы дрожали, бабы пели протяжные песни, мужики хлопали Ивана по плечу и желали ему дюжину детишек и долгих лет жизни. А в самом углу горницы, у печки, тихонько посмеивались Федька с Сенькой, изредка перемигиваясь и кивая на Иванову обувку, которую тот, по обычаю, снял у порога и оставил вместе с прочей праздничной одеждой в сенях, переобувшись в лёгкие чуни для пляски.

Как только пир достиг самого разгара — гости пели, плясали, а молодых уже вовсю подзадоривали идти почивать, — братья тихонько выскользнули в сени.

— Гляди, вот они, красавцы, — прошептал Сенька, беря в руки Ивановы новёхонькие сапоги.

— Ух, хороши, — согласился Федька, поглаживая кожу. — Жалко такую красоту не приспособить к делу.

И, хихикая в кулак, братья вынесли сапоги из дома, прошли через двор, мимо сонной коровы и кудахтающих в темноте кур, и закинули оба сапога — один за другим — на самую верхушку старой берёзы, что росла у околицы. Дерево было высоченное, ветви — гладкие да скользкие от инея, забраться туда без лестницы не было никакой возможности. Довольные собой, братья отряхнули руки и вернулись на пир, будто ничего и не случилось, только зубоскалили пуще прежнего да подмигивали друг другу.

Ночь без сапог

Пир закончился заполночь. Гости, кто на своих ногах, а кто на чужих плечах, расползлись по домам, распевая нестройными голосами. Молодых, по обычаю, проводили в отдельную баньку, натопленную и убранную свежим сеном да рушниками, где им предстояло провести первую супружескую ночь.

Иван, довольный и слегка захмелевший от наливки, отправился было переобуться из чуней обратно в свои драгоценные сапоги — но в сенях, где он их оставил, было пусто. Иван поскрёб в затылке, заглянул под лавку, пошарил по углам.

— Манька, — позвал он жену, что уже устраивалась у печки, — ты не видала моих сапог новых?

— Каких сапог? — сонно отозвалась Манька.

— Да тех, за три рубля, скрипучих!

Манька только плечами пожала. Иван обошёл весь дом тестя, заглянул в клеть, обшарил двор — сапог как не бывало. А на дворе, между тем, крепчал мороз, и снег под ногами похрустывал, как сухарь на зубах.

И тут, откуда-то сверху, донёсся тихий скрип. Иван задрал голову — и обомлел: на самой макушке берёзы, покачиваясь от ветра, красовались его новые сапоги, зацепившиеся друг за дружку ушками, будто пара нахальных ворон уселась переночевать.

— А чтоб вас черти взяли! — только и вымолвил Иван, узнавая проделку и уже смекая, чьих это рук дело.

Делать нечего — не в чунях же щеголять весь остаток жизни. Иван, недолго думая, скинул чуни, подоткнул полы рубахи и полез на дерево прямо босиком, в одной исподней рубахе, благо мороз ещё не успел прохватить его насквозь после тёплой избы да хмельной наливки.

Лезть было несладко: кора обжигала холодом ладони, ветки норовили хлестнуть по лицу, а с каждым шагом ноги немели всё сильнее. На середине пути Иван едва не сорвался, ухватившись за сук в последний момент и обвиснув на нём, точно мешок с мукой. Внизу, приметив это дело, залаяла соседская собака, забеспокоились куры в курятнике, а из окошка выглянула заспанная тёща и всплеснула руками, узрев зятя, карабкающегося в темноте по дереву в одной рубахе.

— Ванька! Ты что творишь, охальник! — закричала она. — Люди ж добрые спят!

— Сапоги мои, тёща, сапоги! — простонал Иван, из последних сил подтягиваясь к верхней ветке. — Кто-то закинул на дерево!

Наконец, дрожа всем телом и стуча зубами, Иван дотянулся до заветных сапог, стряхнул с них иней и, зажав по одному под мышкой, начал спускаться. Спуск оказался ещё труднее подъёма: ноги скользили, руки коченели, а сапоги так и норовили выскользнуть и полететь вниз. На середине дерева один сапог всё же сорвался и с глухим стуком плюхнулся в сугроб, зарывшись почти по самое голенище. Иван, чертыхаясь на всю округу так, что даже сонные куры проснулись, слез вниз, откопал сапог из снега — и обнаружил внутри целую пригоршню снега пополам с колючими сосновыми иголками, которые кто-то, видно, для верности туда насыпал.

Тёщино разбирательство

Пока Иван, трясясь от холода, вытряхивал снег из сапог, на крыльцо вышла тёща в тулупе, накинутом поверх ночной рубахи, и с горящей лучиной в руках.

— Ну, показывай, зятёк, что тут у вас за содом среди ночи, — сказала она строго, оглядывая Ивана с ног до головы: босого, простоволосого, в одной рубахе, облепленной снегом. — Отчего ты по деревьям среди ночи скачешь, аки белка? Люди подумают, я зятя себе неладного взяла, чисто лешего лесного!

Иван, стуча зубами, поведал ей всю историю: и про сапоги за три рубля, и про Федьку с Сенькой, чьи проделки давно уже были притчей во языцех, и про берёзу, и про то, как чуть не свернул себе шею, доставая свою обувку с самой верхушки.

Тёща слушала, поджав губы, а когда Иван закончил, всплеснула руками и расхохоталась так, что чуть лучину не выронила.

— Ох, зятёк, ох, насмешил! — утирала она слёзы, выступившие то ли от смеха, то ли от мороза. — Быть тебе, видно, притчей на всю деревню! Ну ничего, ничего. Заходи в избу, я тебе баньку истоплю пожарче, отогреешься. А утром я уж поговорю с Федькиной да Сенькиной матерью — пусть-ка сыновья своей крапивой отведают, авось поумнеют.

И действительно, на следующий же день по деревне разнёсся слух о ночных похождениях Ивана, и вскорости уже все — от мала до велика — знали историю про то, как молодой муж в первую брачную ночь скакал по деревьям в исподней рубахе за своими сапогами. Кто-то посмеивался беззлобно, кто-то дразнил Ивана Древолазом, а кузнец, отец Маньки, хохотал так, что чуть кузнечные меха не порвал, узнав про проделку с сапогами.

Что до Федьки с Сенькой, то мать всё же добралась до них с крапивным веником, а отец заставил братьев целую неделю чистить хлев в наказание. Но, надо признать, даже отхлёстанные крапивой, братья продолжали хихикать украдкой, вспоминая, как Иван болтался на берёзе.

А Иван с Манькой, отогревшись в баньке, зажили дружно и весело — благо у обоих чувство юмора оказалось под стать друг другу. И долгие годы после, когда в доме случался какой-нибудь переполох, Манька, посмеиваясь, говаривала мужу:

— Ну что, Ванюшка, опять на берёзу лезть будешь?

На что Иван неизменно отвечал, разводя руками:

— Лишь бы сапоги были целы, а на дерево я уж как-нибудь да залезу — не впервой!

И так, из года в год, история про Ивановы сапоги передавалась от стариков к молодым, обрастая новыми подробностями, пока сама берёза у околицы не стала называться в деревне не иначе как Сапожной — в память о той морозной свадебной ночи, когда молодой муж, вместо того чтобы почивать с молодой женой, гонялся за своей обновкой по колючим веткам, на радость всей округе.

Продолжение: Как Иван и Манька Дожили до Старости, а Сапожная Берёза Стала Местом Деревенских Гаданий, и Что Из Этого Вышло

Прошло с той памятной ночи ни много ни мало пятнадцать годков. Деревня у реки Волхны за это время не то чтобы сильно переменилась — разве что изба Ивана да Маньки обросла пристройкой, да детишек у них народилось аж пятеро: три девки да два парня, все как один горластые и озорные, точно в отца пошли характером, а хитрецой — в мать.

Сапожная берёза меж тем и вправду прижилась в деревенских байках да поверьях. Старухи стали примечать, что если у парня перед свадьбой сапоги "потеряются" — быть, значит, счастливому браку, раз уж у Ивана с Манькой всё так ладно обернулось. И повелось у деревенской молодёжи чудное гадание: перед свадьбой жених непременно должен был обойти берёзу трижды посолонь да поклониться ей, будто своей благодетельнице, — не то, мол, удачи в семейной жизни не видать.

Федька с Сенькой, к слову сказать, повзрослели, обзавелись семьями и даже как будто немного остепенились — хотя чесать языком про Ванькину берёзу любили по-прежнему, особенно после доброй чарки на каком-нибудь застолье. Правда, теперь уже сами становились жертвами дружеских насмешек: как соберутся соседи за столом, так кто-нибудь непременно спросит с ухмылкой:

— А что, Федька, много ли ноне сапог по деревьям развесил?

На что Федька только крякал в бороду да отмахивался, а Сенька краснел, будто девица, и переводил разговор на урожай репы.

Как сын Ивана чуть не повторил отцовскую судьбу

Когда старшему сыну Ивана, Петрушке, пришла пора жениться, вся деревня, разумеется, вспомнила старую историю и принялась судачить: не унаследует ли парень отцовское невезение? Сам Иван, узнав про эти пересуды, только посмеивался в усы, но втайне, чего греха таить, немного тревожился — а ну как и вправду сыну достанется в наследство не только отцовский нос, но и отцовская злополучная судьбина?

Свадьбу Петрушки играли пышно — благо семья к тому времени зажила справно, хозяйство разрослось, да и сам Иван, наученный горьким опытом, заранее припрятал сыновьи праздничные сапоги в надёжном месте — в сундуке под замком, ключ от которого не выпускал из рук весь вечер.

— Уж на этот-то раз, — приговаривал он, похлопывая себя по карману, где позвякивал ключ, — никакая берёза сапог не увидит!

И действительно, вечер прошёл без сучка без задоринки: гуляли весело, плясали до упаду, а сапоги Петрушкины преспокойно пролежали в сундуке до самого утра. Однако не зря говорят, что беда, коли ей суждено случиться, всегда сыщет лазейку. Пока Иван бдительно стерёг сыновью обувку, шутники деревенские, прознав про такую предосторожность, решили не повторяться, а удружить молодым по-новому: подменили свадебный пирог, что должны были поднести молодожёнам на счастье, обычной кислой квашней, да ещё и подсыпали туда для верности жгучего перца.

Когда настал черёд Петрушке с молодой женой откусить от заветного пирога, чтобы, по обычаю, узнать, кто в доме будет хозяином — тот, кто больший кусок откусит, — оба разом закашлялись, покраснели, точно раки варёные, и бросились к бочке с квасом, расталкивая гостей. Зала грянула хохотом, а Иван, наблюдая эту картину, только покачал головой и вздохнул с притворной досадой, хотя в глубине души и сам с трудом сдерживал смех.

— Что ж, — сказал он вечером Маньке, укладываясь спать, — видно, уж такая у нашей семьи планида — быть на свадьбах кому-нибудь для потехи. Хорошо хоть не по деревьям сын лазил.

— А ты, Ванюшка, — отвечала ему Манька, посмеиваясь, — радуйся, что хоть перец, а не крапиву в пирог насыпали. Могло быть и похуже.

Старость и байки у печки

Так и жили Иван с Манькой — дружно, весело, с шутками да прибаутками, как и полагается людям, чья собственная свадьба стала местной легендой. К старости Иван располнел, отрастил окладистую бороду и любил долгими зимними вечерами, сидя на печи, рассказывать внукам историю про то, как в молодости лазил за сапогами на берёзу в одной исподней рубахе.

С каждым разом история эта обрастала всё новыми подробностями: то береза в его пересказе становилась вдвое выше, то мороз — вдвое лютее, то будто бы на верхушке дерева его поджидала не пара сапог, а целая стая разбойных ворон, норовивших склевать ему нос. Внуки слушали, раскрыв рты, а Манька, сидя рядом за прялкой, только качала головой да посмеивалась:

— Ох, Иван, ох, наплетёшь ты им с три короба. Того гляди, скажешь, что на берёзу за сапогами сам царь тебя послал.

— А хоть бы и так! — весело отзывался Иван, подмигивая внукам. — Небылица небылице рознь, а урок из моей истории один: за добрым сапогом не грех и на дерево слазить, лишь бы жена да тёща потом посмеялись, а не осерчали.

И то правда: тёща Ивана, старая уже совсем, дожила до глубоких седин в мире и согласии с зятем, которого прежде честила охальником, а после полюбила как родного сына — за весёлый нрав да за то, что дочь его сумел рассмешить и осчастливить на всю жизнь.

А Сапожная берёза стоит у околицы и по сей день, как говорят старики, — покосившаяся, старая, но крепкая, будто и она, подобно самому Ивану, повидала на своём веку немало смеха и не собирается сдаваться на милость времени. И если верить деревенским байкам, то поздней осенью, когда падает первый снег, на самой макушке этой берёзы иногда мерещится прохожим что-то похожее на пару старых поскрипывающих сапог — то ли ветром занесённые лохмотья, то ли просто память о той далёкой ночи, когда молодой Иван, вместо того чтобы почивать с молодой женой, гонялся за собственной обновкой по колючим веткам, на радость всей округе, да так насмешил всю деревню, что смех этот эхом прошёл через годы — вплоть до внуков и правнуков, что и по сей день, услышав скрип старых сапог, невольно косятся на старую берёзу у околицы и улыбаются.