Запретный омут: как Ефимия украла мужа родной

 

Запретный омут: как Ефимия украла мужа родной сестры Ульяны прямо из-под венца и сбежала в город, чтобы искупить грех потом на фабричном станке

У реки

— Опять за Тихона, — тихо ответила Ефимия, отводя взгляд от лица Лариона, будто боялась, что при свете луны он прочитает в её глазах слишком много.

— И что ты ответила? — Ларион шагнул ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки, словно невидимая черта, которую ни один из них до сих пор не осмеливался переступить, всё ещё удерживала его на месте.

— Отказала, как и по весне отказывала, — она наконец подняла взгляд, и в этом взгляде читалась вся та боль, что копилась в её душе месяцами. — Батя месяц дал на раздумье, а после — грозится без согласия моего просватать.

Ларион застонал, будто от физической боли, и опустился рядом с ней на валун, ещё хранивший дневное тепло.

— Фима, — произнёс он глухо, — сколько нам ещё так мучиться? Видеть друг друга через стол на праздниках, украдкой, будто воры, встречаться здесь, у реки, а после расходиться по разным избам — ты в девичью половину, я — к Ульяне...

При упоминании имени сестры Ефимия вздрогнула, будто её ударили. Чувство вины, острое, режущее, никогда не отпускавшее её полностью, снова всколыхнулось в груди с новой силой.

— Не говори о ней, Ларион, — прошептала она. — И без того тяжко.

Признание

— А я скажу, — вдруг твёрдо произнёс он, беря её за руку — впервые за всё время их тайных, украдкой случавшихся встреч у реки. — Скажу то, что давно ношу в себе, боясь произнести вслух. Я не люблю Ульяну так, как должен любить жену. Женился на ней по воле родителей, ещё когда тебе едва минуло пятнадцать, и лишь потом, годы спустя, увидел в тебе, младшей сестре собственной жены, то, чего не находил в законном браке.

Ефимия молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а слова, которые она годами боялась произнести даже мысленно, теперь рвались наружу с неудержимой, отчаянной силой.

— Я тоже, Ларион, — прошептала она наконец. — Тоже гоню от себя эти мысли, молюсь, чтобы бог простил такой грех, а всё без толку. Сердце моё давно уже не моё, а твоё, хоть и знаю — грешно это, недопустимо, сестру родную предаю самим этим чувством.

Он привлёк её к себе, и она не сопротивлялась, вдыхая знакомый запах свежескошенного сена и дыма, исходивший от его рубахи, чувствуя, как впервые за долгие месяцы мучительного, безнадёжного ожидания в её душе поселяется что-то похожее на решимость.

— Я не могу больше так жить, Фима, — сказал он тихо, зарываясь лицом в её густые, пахнущие ромашкой волосы. — Каждый день видеть тебя рядом и не сметь прикоснуться, зная, что ты для меня запретна вдвойне — и как сестра жены, и как чужая невеста, которую отец вот-вот отдаст другому.

План

Той же ночью, сидя у реки до самого рассвета, они впервые заговорили о том немыслимом, страшном шаге, на который прежде ни один из них не решался даже намекнуть.

— Уедем, Ларион, — произнесла Ефимия внезапно, сама испугавшись собственной смелости. — В город. Там, говорят, на фабриках работниц берут, платят хоть и мало, да зато сама себе хозяйка. Ульяне, конечно, боль причиним несказанную, вся деревня осудит, проклянёт нас обоих, но здесь оставаться — значит, погубить себя заживо, выйдя за Тихона, а тебе — век маяться в браке без любви.

Ларион долго молчал, взвешивая всю тяжесть предстоящего решения — ведь речь шла не просто о побеге двух влюблённых, а о предательстве родной сестры, о разрушении освящённого церковью брака, о позоре, который ляжет несмываемым пятном на всю оставшуюся жизнь обоих.

— Ульяна возненавидит нас навеки, — сказал он наконец глухо. — И будет права. Но оставаться здесь, продолжая жить во лжи, видя тебя на каждом празднике женой другого человека, — это медленная смерть, Фима, растянутая на годы.

— Тогда решено, — она сжала его руку крепче. — Через неделю, в ночь под воскресенье, когда вся деревня будет на всенощной. Соберём немного пожитков, доберёмся до станции пешком, а там — на поезд, до города, где нас никто не знает и не осудит.

Последние дни

Неделя, оставшаяся до задуманного побега, тянулась для Ефимии невыносимо медленно, наполненная двойной, изматывающей ложью — перед отцом, продолжавшим настаивать на скорой свадьбе с Тихоном, и перед Ульяной, ничего не подозревавшей о готовящемся предательстве самых близких ей людей.

Особенно тяжело давались редкие семейные встречи, когда Ульяна, не замечая ничего необычного в поведении сестры и мужа, весело щебетала о хозяйственных делах, о будущем урожае, о том, как хорошо было бы, если бы Ефимия наконец согласилась выйти замуж и обзавестись собственной семьёй.

— Вот заживёте с Тихоном по соседству, — говорила она однажды за общим столом, не подозревая, каким острым ножом каждое её слово вонзается в сердце сестры, — будем вместе на посиделки бегать, детишек нянчить сообща. То-то радость будет!

Ефимия, с трудом сдерживая подступающие слёзы, лишь молча кивала, избегая встречаться взглядом с Ларионом, сидящим напротив с каменным, застывшим лицом.

Побег

Наступила назначенная ночь. Вся деревня, включая Ульяну, отправилась на всенощную службу по случаю престольного праздника, и лишь Ефимия, сославшись на внезапное недомогание, осталась дома, торопливо собирая нехитрые пожитки в старый холщовый мешок.

Ларион ждал её на условленном месте, у старой мельницы на окраине деревни, откуда начиналась дорога к станции. Он тоже пришёл почти с пустыми руками — понимал, что любое лишнее имущество, взятое из дома жены, лишь усугубит и без того тяжкий грех предстоящего предательства.

— Готова? — спросил он тихо, когда она приблизилась в темноте, освещённой лишь тусклым светом народившегося месяца.

— Готова, — ответила она, хотя голос её дрожал от смеси страха, вины и отчаянной решимости. — Пойдём быстрее, пока служба не закончилась.

Они шли всю ночь, минуя спящие деревни, стараясь держаться подальше от торных дорог, где могли встретить знакомых. К рассвету, измождённые долгой ходьбой, но не решающиеся остановиться для отдыха, они наконец добрались до железнодорожной станции, откуда предстояло сесть на первый утренний поезд в город.

Проклятие деревни

Весть об исчезновении Ефимии и Лариона разнеслась по деревне быстрее лесного пожара. Ульяна, вернувшись со службы и не обнаружив мужа дома, поначалу решила, что тот отправился по каким-то неотложным делам, но когда прошёл день, другой, а супруг так и не объявился, страшная догадка начала закрадываться в её сердце.

Окончательно правда открылась, когда соседка, забежавшая якобы по-соседски посплетничать, с плохо скрываемым злорадством упомянула, что видела намедни, как Ефимия и Ларион о чём-то шептались у реки, причём в такой близости, что это никак не походило на случайную родственную беседу.

Ульяна, узнав правду, слегла на несколько дней в горячке, а очнувшись, разразилась таким истошным, душераздирающим воплем проклятий, что содрогнулась вся деревня.

— Пусть сгинут оба, пусть земля их не примет! — кричала она, рвя на себе волосы посреди двора, пока соседки, не решаясь войти в дом опозоренной женщины, лишь испуганно перешёптывались за забором. — Родную сестру из-под венца увёл, муж мой законный, при живой жене с сестрёнкой снюхался, прелюбодеи, грешники окаянные!

Парамон Игнатьевич, узнав о позоре, обрушившемся на семью, слёг от удара, а Тихон, чью несостоявшуюся невесту увели прямо у него из-под носа, стал предметом всеобщих насмешек и пересудов, что окончательно ожесточило его сердце против всей семьи Ефимии.

Город

Ефимия и Ларион, добравшись до города, поначалу оказались в положении куда более тяжёлом, чем могли себе представить, планируя побег в тиши деревенских ночей. Ни жилья, ни знакомых, ни достаточных средств к существованию — лишь горстка мелких монет да отчаянная решимость выжить любой ценой, лишь бы не возвращаться назад, к разрушенной ими же самими прежней жизни.

Ларион, обладавший некоторыми плотницкими навыками, довольно быстро нашёл работу на строящемся заводе, хотя платили там сущие гроши, едва хватавшие на съём тесной, сырой каморки в рабочей слободке. Ефимия, промучившись несколько дней в поисках подходящего занятия, устроилась ткачихой на текстильную фабрику — тяжёлый, изматывающий труд по двенадцать часов в сутки, среди оглушительного грохота станков и удушливой пыли, забивающей лёгкие.

— Продала я честь свою девичью за кусок хлеба, — горько говорила она себе по ночам, лёжа без сна на жёсткой лежанке рядом с Ларионом, вслушиваясь в доносящийся с улицы шум ночного города, — а получила взамен каторжный труд да загубленную репутацию. Стоило ли оно того?

Но стоило лишь взглянуть на спящего рядом Лариона, на его умиротворённое, наконец избавившееся от многолетней муки лицо, как все сомнения отступали, сменяясь тихой, выстраданной уверенностью: что бы ни ждало их впереди, какую бы цену ни пришлось заплатить за украденное счастье, оно того стоило.

Официальный брак

Развод Лариона с Ульяной, оформленный не без труда и значительных денежных затрат спустя год мучительных бюрократических проволочек, наконец позволил ему обвенчаться с Ефимией официально, легализовав их отношения перед лицом закона, хотя перед лицом деревни и родной семьи они навсегда остались клеймёнными прелюбодеями и предателями.

Ульяна, несмотря на официальный развод, так и не простила ни бывшего мужа, ни родную сестру до конца своих дней, окончательно порвав всякие родственные связи и запретив даже упоминать их имена в своём доме. Парамон Игнатьевич, оправившись от удара, но так и не оправившись душевно от позора, обрушившегося на семью по вине младшей дочери, тоже долгие годы отказывался от какого-либо примирения, несмотря на неоднократные, робкие попытки Ефимии наладить хотя бы переписку.

Фабричные годы

Годы, проведённые на текстильной фабрике, дались Ефимии тяжелее всего, что она могла себе представить, планируя дерзкий побег из родной деревни. Изматывающий труд, скудное жалованье, постоянная опасность несчастных случаев у ткацких станков — всё это составляло теперь её повседневную реальность, разительно отличавшуюся от прежней, пусть и стеснённой родительской властью, но всё же куда более обеспеченной деревенской жизни.

— Ломаю хребет на этой фабрике с рассвета дотемна, — говорила она порой Лариону по вечерам, растирая ноющие от многочасовой работы плечи, — а всё думаю: может, потом, тяжким трудом да лишениями, искуплю грех свой перед сестрой, перед богом, перед всей деревней, что нас прокляла.

Ларион, слушая эти слова, лишь крепче обнимал жену, понимая, что чувство вины, поселившееся в её душе в ту роковую ночь побега, вряд ли когда-либо покинет её полностью, сколько бы лет ни прошло, сколько бы тяжкого труда ни легло на её плечи в качестве добровольной, самими же ими выбранной епитимьи.

Дети и примирение

Спустя три года совместной городской жизни у Ефимии и Лариона родился первенец — крепкий, здоровый мальчик, которого назвали в честь деда, Парамоном, в тайной надежде, что это имя когда-нибудь смягчит окаменевшее от обиды сердце старика.

Действительно, спустя ещё несколько лет, узнав о рождении внука, носящего его собственное имя, Парамон Игнатьевич, уже сильно постаревший и ослабевший здоровьем, впервые дрогнул в своей непримиримой позиции и, вопреки собственной гордости, отправил дочери короткое, но полное скупой, долго сдерживаемой нежности письмо, в котором просил приехать хоть ненадолго повидаться, прежде чем силы окончательно оставят его.

Ефимия, получив это письмо, долго плакала, а затем, собравшись с духом, взяла маленького сына и отправилась в родную деревню — впервые за долгие годы вынужденного изгнания, готовая принять любой приём, каким бы холодным он ни оказался.

Ульяна, узнав о приезде сестры, поначалу отказывалась выходить из дома, но маленький, ничего не понимающий в старых семейных драмах Парамон-младший, увидев во дворе незнакомую тётю, простодушно подбежал к ней с радостной, детской непосредственностью, и что-то в этом невинном, неосознанном жесте ребёнка наконец пробило многолетнюю ледяную стену обиды, разделявшую сестёр.

Прощение

Полного, безоговорочного прощения не случилось — слишком глубокой оказалась нанесённая рана, слишком долго копилась взаимная боль, чтобы раствориться в одночасье от одной лишь трогательной детской непосредственности. Но между сёстрами установилось хотя бы подобие сдержанного, настороженного перемирия, позволившего им впоследствии изредка обмениваться письмами, а иногда даже встречаться на семейных торжествах, соблюдая при этом молчаливое соглашение никогда более не упоминать вслух события той далёкой, роковой осени.

Ефимия, вернувшись после этой примирительной поездки в город, к своей тяжёлой, но по-своему выстраданной семейной жизни с Ларионом, часто повторяла впоследствии своим уже подросшим детям, вспоминая давние события собственной юности:

— Запомните, детки: любовь порой требует самой высокой, самой болезненной цены, и никто заранее не скажет вам, окупится ли эта цена сполна. Я свою заплатила потом и мозолями на фабричных станках, разбитыми отношениями с родной сестрой, годами непримиримой родительской обиды. Но, глядя на вашего отца и на вас самих, я знаю точно одно: не будь того безумного, грешного, всеми осуждённого решения, что мы с ним приняли той ночью у реки, никого из вас просто не было бы на этом свете, а значит, видно, так было суждено — даже ценой самого страшного семейного предательства.