Третья ночь
Третья ночь оказалась ещё страшнее двух предыдущих. К полуночи Полина уже не могла ни кричать, ни плакать — только хрипела, вцепившись скрюченными пальцами в собственные виски, а по всему её телу пробегали судороги, от которых трещали суставы.
— Помирает девка, — прошептала тётя Паша, всю ночь просидевшая у постели больной вместе с обезумевшей от горя матерью. — Ещё пару таких ночей — и снесём на погост.
Никита Петрович, до этого крепившийся, вдруг рухнул на колени перед образами, забормотав молитвы вперемешку с проклятиями в адрес неведомого злодея, наславшего порчу на его единственную дочь.
К утру, когда боль снова отступила с первым петушиным криком, Полина, обессиленная до полусмерти, но всё же способная говорить, прошептала матери:
— Мама... я вспомнила. Степка. Степан Горелов. Он ведь на Троицу так смотрел на меня, будто убить хотел, когда я с Федькой танцевать пошла.
Догадка
Екатерина Матвеевна, услышав это имя, побледнела не меньше дочери.
— Серафима, — выдохнула она. — Ведьма из Журавлиного лога. Не зря люди её стороной обходят. Сын её убивается по тебе, вот мать и решила извести соперницу.
Тётя Паша, всплеснув руками, тут же подтвердила эту догадку:
— А то как же! Кто ж ещё porчу такую наведёт, окромя старой Серафимы? Она ведь травница знатная, да только не всякая трава добро несёт. Люди сказывали, покойного мельника жена тоже к ней ходила, порчу на соседку наводить просила, да так удачно, что та три года потом не поднималась с постели.
Полина, услышав это, почувствовала, как в груди, несмотря на слабость после мучительной ночи, разгорается яростное, всепоглощающее пламя гнева.
— Значит, это она, — процедила девушка сквозь зубы. — Ну, я ей покажу, как порчу наводить на честных девок за то, что сын её мне не по нраву.
Сборы
Отдохнув остаток дня и немного восстановив силы, Полина, дождавшись сумерек, начала собираться — решительно, без колебаний, будто вся боль последних трёх ночей лишь укрепила в ней несгибаемую волю, свойственную ей с детства.
— Куда собралась, доченька? — испуганно спросила мать, увидев, как Полина достаёт из чулана старый отцовский молоток, которым Никита Петрович обычно чинил телегу.
— К ведьме иду, мама, — твёрдо ответила Полина, взвешивая молоток в руке, будто примеряясь к его тяжести. — Пусть снимает порчу, пока я её недотыку сына не покалечила.
— Полюшка, одумайся! — Екатерина Матвеевна попыталась схватить дочь за рукав, но та решительно высвободилась. — Она же ведьма, тебе с ней не совладать!
— Совладаю, мама, — Полина упрямо тряхнула косой. — Пусть она хоть сто раз ведьма, а я не позволю себя со свету сживать из-за того, что не хочу за её сынка замуж идти.
Дорога к Журавлиному логу
Ночь выдалась безлунной, тёмной — самое подходящее время, как думалось Полине, чтобы застать ведьму врасплох. Дорога к избе Серафимы, стоявшей на отшибе у Журавлиного лога, петляла через густой ельник, где даже днём было сумрачно, а ночью и вовсе казалось, будто деревья смыкаются над головой, отрезая путь назад.
Полина шла быстро, крепко сжимая молоток, стараясь не думать о том, что могло её ждать в логове настоящей ведьмы. Страх, конечно, точил её изнутри, но ярость от пережитых мучений оказалась сильнее любого страха.
Изба Серафимы показалась из темноты неожиданно — приземистая, покосившаяся, с единственным тускло светящимся окошком, из трубы которой вился сизый дымок, пахнущий полынью и чем-то ещё, незнакомым и тревожным.
Ворвавшись в избу
Не постучавшись, не раздумывая ни секунды, Полина рванула на себя дверь и ворвалась внутрь, размахивая молотком.
Серафима, сидевшая у печи и перебиравшая сухие травы, вздрогнула от неожиданности, а Степан, притулившийся на лавке в углу, испуганно вскочил на ноги.
— Ты?! — воскликнула старуха, вглядываясь в раскрасневшееся, разгневанное лицо незваной гостьи. — Как посмела в мой дом врываться, девка?!
— Это ты как посмела порчу на меня наводить! — выкрикнула Полина, делая шаг вперёд и угрожающе поднимая молоток. — Три ночи я мучилась, чуть богу душу не отдала! Снимай немедленно, старая ведьма, не то плохо будет!
Степан, побледнев от ужаса, попытался было встать между матерью и разъярённой девушкой, но Полина резко развернулась к нему, направив молоток теперь уже в его сторону.
— А ты, Степан, стой где стоишь! — прикрикнула она. — Не думай, что я не знаю, чьих это рук дело! Небось сам матери и пожаловался, что я тебе от ворот поворот дала, вот она и решила меня извести!
Ультиматум
Серафима, оправившись от первого потрясения, попыталась было напустить на себя прежний зловещий вид, свойственный ей при общении с деревенскими просительницами.
— Ты, девка, не знаешь, с кем связываешься, — прошипела она, сверкая тёмными глазами. — Я могу такое наслать, что...
— А я могу вот этим молотком твоему сыну ноги переломать прямо сейчас! — перебила её Полина, делая ещё один угрожающий шаг в сторону оцепеневшего от страха Степана. — И буду приходить сюда каждое утро, покуда порча с меня не сойдёт, и каждый раз что-нибудь ему ломать буду — сначала палец, потом руку, а там, глядишь, и до ноги дело дойдёт! Посмотрим, надолго ли твоей материнской любви хватит смотреть, как единственное дитя калечат!
Степан, услышав эту угрозу, побелел как полотно и рухнул на колени перед матерью.
— Мама, сними, ради всего святого! — взмолился он. — Не хочу калекой оставаться из-за твоих колдовских штучек!
Серафима, разрываясь между материнской любовью к сыну и уязвлённой гордостью, долго молчала, испепеляя Полину взглядом, но угроза, прозвучавшая из уст решительной девушки, явно возымела действие.
Снятие порчи
— Ладно, — процедила наконец старуха сквозь зубы. — Сниму я твою порчу, раз такое дело. Но знай, девка: не будь у меня сына, ни за что бы не отступилась, сгноила бы тебя заживо за твою наглость и красоту напоказ.
— А мне без разницы, что бы ты сделала, не будь у тебя сына, — дерзко ответила Полина, всё ещё держа молоток наготове на случай, если ведьма попытается схитрить. — Снимай порчу немедленно, а не то я своё слово сдержу.
Серафима, бормоча под нос неразборчивые заклинания, достала из тайника за печью маленький глиняный горшочек — тот самый, из которого две недели назад лепила восковую фигурку у реки, — и, вытащив оттуда кривобокую куклу с проткнутой щепкой головой, начала совершать обратный ритуал, вынимая осиновую щепку и приговаривая слова, значения которых Полина не понимала, но чувствовала их силу по тому, как менялось выражение лица старухи — от злобы к какой-то мрачной покорности.
— Готово, — сказала наконец Серафима, бросая уже безобидную теперь фигурку в печной огонь, где та мгновенно вспыхнула и рассыпалась пеплом. — Боли больше не будет. Ступай с миром, да только не забывай никогда, чьих рук это дело было, если вдруг снова кому дорогу перейдёшь.
Возвращение домой
Полина, не веря до конца в успех своей отчаянной вылазки, всё же почувствовала, как внутри разливается странное, освобождающее облегчение — будто невидимый груз, давивший на неё все эти три страшные ночи, наконец рассеялся без следа.
— Смотри у меня, — предупредила она напоследок, всё ещё сжимая молоток. — Если хоть раз ещё почувствую малейшую боль в затылке, вернусь сюда, и тогда уж точно церемониться не буду.
Она вышла из избы, оставив мать и сына Гореловых в мрачном, подавленном молчании, и быстрым шагом направилась домой сквозь тёмный ельник, чувствуя, как с каждым шагом возвращается прежняя сила и уверенность.
Дома её встретили заплаканная мать и всё ещё не оправившийся от волнения отец, готовившиеся к худшему после того, как узнали о её отчаянной вылазке к ведьме.
— Полюшка, жива! — Екатерина Матвеевна бросилась обнимать дочь, ощупывая её со всех сторон, будто проверяя, не причинила ли ей ведьма ещё какого-нибудь вреда. — Слава богу, вернулась!
— Сняла она порчу, мама, — устало, но с торжествующей улыбкой сказала Полина, опускаясь на лавку. — Куда ей было деваться, когда я молотком её сыночку пригрозила.
Спокойная ночь
Та ночь прошла спокойно — впервые за три дня Полина уснула крепким, безмятежным сном, не мучаясь ни головной болью, ни судорогами. Наутро вся деревня уже знала историю о том, как отчаянная Ремезовская дочка в одиночку отправилась к ведьме и заставила ту снять наведённую порчу, пригрозив покалечить её единственного сына.
— Ай да Полина, — качали головами деревенские бабы, обсуждая эту невероятную историю у колодца. — Не побоялась самой Серафимы, к самой ведьме в логово ворвалась!
— Оно и понятно, — усмехалась тётя Паша, — материнское сердце любую ведьмовскую силу одолеет, если знать, за какую ниточку дёрнуть.
Дальнейшая судьба
Серафима, после этого случая, действительно больше не решалась досаждать Полине никакими колдовскими происками, хотя старая неприязнь между ними так и осталась невысказанной, тлея где-то глубоко под поверхностью деревенской жизни.
Степан, переживший унизительное для себя происшествие с материнской порчей и молотком разгневанной красавицы, вскоре и вовсе перестал докучать Полине своими воздыханиями, а через год женился на скромной, тихой девушке из соседней деревни, найдя в семейной жизни то спокойствие, которого никогда не смог бы получить от гордой и своенравной Ремезовской дочки.
Полина же, прославившись на всю округу своим бесстрашным поступком, ещё долго оставалась первой красавицей Заозёрного, но с тех пор, встречая на своём пути новых воздыхателей, всегда держала в уме твёрдый урок: не всякая любовь, отвергнутая девичьим сердцем, готова смириться с отказом по-доброму — а потому лучше сразу показать характер, чем потом расплачиваться бессонными ночами за чужую уязвлённую гордость.
Комментарии
Отправить комментарий