Рысь выходит на охоту

 

Место захоронения

Фельдшер, старик по фамилии Свиридов, чьи руки дрожали то ли от старости, то ли от страха, долго молчал, прежде чем ответить на вопрос Раисы.

— На Вороньем мысе, за особняком, есть старый яблоневый сад, — прошептал он наконец, оглядываясь на дверь своей крошечной каморки при морге, будто опасаясь, что стены могут услышать его слова и передать их куда следует. — Там, у дальней стены, землю копали ночью, я сам видел через забор случайно, когда мимо проходил. А через два дня Ерофеев мне бумагу принёс — подписывай, говорит, а то у тебя сын на что-то живёт, а мать твоя старая в поликлинике на очереди на операцию стоит. Намекнул, значит, чтобы понятно было.

Раиса слушала, не перебивая, лицо её оставалось неподвижным, как маска, но глаза — те самые выцветшие от многолетнего прицеливания глаза — горели теперь странным, ледяным огнём.

— Спасибо, Тимофей Кузьмич, — сказала она тихо. — Вы храбрый человек.

— Какой уж там храбрый, — горько усмехнулся старик. — Просто совесть замучила. Девчонка ведь совсем молодая была, красивая. Царствие ей небесное.

Разведка

Следующие три ночи Раиса провела, изучая подступы к особняку Штольца на Вороньем мысе — привычка, выработанная годами фронтовой службы, требовала полной уверенности в местности перед любыми решительными действиями. Она насчитала двух охранников, менявшихся посменно, изучила расположение сигнальных фонарей, проследила маршруты обхода территории и, что было важнее всего, нашла тот самый яблоневый сад, о котором говорил фельдшер.

Земля у дальней стены сада действительно выглядела иначе, чем остальная — слегка просевшая, поросшая уже успевшей укорениться сорной травой, но всё же заметно отличавшаяся от нетронутой почвы вокруг.

Раиса не спешила действовать в одиночку. Слишком много лет фронтовой опыт учил её: одиночный выстрел без прикрытия — верная смерть, даже если цель поражена. Ей нужны были союзники, а главное — неопровержимые доказательства, способные пробить броню чиновничьей неприкосновенности Штольца.

Союзники

Боцман Игнат Прохорович, тот самый бывший контрабандист, с которым Раиса восстановила давние связи ещё в первую неделю своих скитаний по портовым закоулкам Лихова, оказался куда полезнее, чем она рассчитывала изначально.

— Штольца я давно знаю, — сказал он, разливая крепкий чай в прокуренной каюте старого сухогруза, где обосновалась Раиса. — Он же и мой груз конфисковывал в своё время, а после втихую продавал через своих людей. Так что я тебе, Раиса Ильинична, с превеликим удовольствием помогу этого гада на чистую воду вывести.

— Мне нужен свидетель раскопок, — сказала Раиса прямо. — И фотоаппарат.

— Фотоаппарат у меня найдётся, — кивнул боцман. — А со свидетелями сложнее — кто ж согласится против самого Штольца выступать в открытую?

Гадалка с Монастырской горы

Слепая гадалка, известная в городе как баба Дуся, а на самом деле — бывшая связная партизанского отряда, знавшая о городских тайнах Лихова больше, чем весь местный отдел милиции вместе взятый, оказалась третьим ключевым звеном в плане Раисы.

— Ерофеев твой, — сказала старуха, ощупывая морщинистыми пальцами какие-то бумаги, разложенные перед ней на столе, хотя видеть их она, разумеется, не могла, — не первый год под Штольцем ходит, покрывает его делишки. Сын у него в институте учится в областном центре, за счёт Штольцевых связей поступил, хотя баллов не хватало. Так что Ерофеев из шкуры вон вывернется, лишь бы своего благодетеля не подставить.

— А кто ещё знает правду о смерти Зои? — спросила Раиса.

— Шофёр штольцевский, Прошка Гуменюк, — баба Дуся понизила голос почти до шёпота. — Он в ту ночь машину подавал, когда девчонку привезли без памяти. Спивается теперь с тех пор, совесть, видать, гложет.

Разговор с шофёром

Прохор Гуменюк, невзрачный мужичок с испитым, отёкшим лицом, найденный Раисой в дальнем углу привокзальной пивной, поначалу отказывался говорить, испуганно оглядываясь по сторонам при каждом упоминании имени своего хозяина.

— Не знаю ничего, отстаньте, — бормотал он, пряча трясущиеся руки под стол.

Но Раиса, привыкшая читать людей не хуже, чем прицельные таблицы для стрельбы на дальние дистанции, применила иной подход — не угрозы, а холодное, бесстрастное изложение фактов.

— Прохор Данилович, — сказала она тихо, но так, что тот невольно вздрогнул, — я знаю, что вы возили её той ночью. Знаю, что вы видели её лицо. И я вижу, что вы уже пять месяцев не можете спать спокойно от того, что храните это внутри себя. Расскажите мне правду — и, возможно, впервые за долгое время вы снова сможете смотреть в глаза собственным детям, не отводя взгляд.

Гуменюк, услышав эти слова, вдруг разрыдался прямо за столом привокзальной пивной, не стесняясь окружающих завсегдатаев.

— Она отбивалась, — прошептал он сквозь пьяные слёзы. — Кричала, звала на помощь, а Штольц... Штольц велел мне ехать быстрее, чтобы никто не услышал. А потом, когда привезли её, она уже не дышала толком, только хрипела. Я хотел вызвать скорую, а он не дал, сказал — сам разберётся.

Собранные улики

К концу второй недели своих тайных розысков Раиса собрала достаточно свидетельств, чтобы понимать полную картину произошедшего: Феликс Штольц, привыкший к безнаказанности благодаря своему высокому положению в горисполкоме, заманил Зою на свою загородную дачу под каким-то предлогом, там между ними произошла борьба, закончившаяся трагически, а затем, используя связи с продажным милицейским начальством, он организовал сокрытие преступления, представив смерть девушки как несчастный случай.

Показания фельдшера Свиридова о следах насилия на теле, свидетельство шофёра Гуменюка о событиях той роковой ночи, информация бабы Дуси о коррупционных связях Ерофеева и Штольца, а также фотографии, сделанные боцманом Игнатом Прохоровичем в яблоневом саду особняка, где предположительно была захоронена Зоя, — всё это складывалось в неопровержимую цепь доказательств.

Но Раиса прекрасно понимала: местные власти, полностью подконтрольные Штольцу, никогда не станут действовать против него по собственной инициативе. Нужен был выход на более высокий уровень — туда, где влияние зампреда горисполкома провинциального городка не имело такой силы.

Письмо в Москву

Используя старые фронтовые связи, сохранившиеся с войны, Раиса разыскала адрес своего бывшего командира полка, генерала в отставке Аркадия Матвеевича Лисовского, ныне занимавшего важный пост в министерстве обороны и пользовавшегося немалым авторитетом в высших эшелонах власти.

Письмо, которое она написала ему той ночью в трюме списанного сухогруза, было предельно кратким и лишённым эмоций — так, как учили её составлять фронтовые донесения:

«Товарищ генерал. Обращаюсь к вам как боец к боевому командиру. Моя единственная дочь, Горская Зоя Ильинична, была убита представителем местной власти города Лихова, зампредом горисполкома Штольцем Ф.Э. Преступление скрыто с помощью коррумпированных сотрудников местного отдела милиции во главе с майором Ерофеевым. У меня есть свидетели и доказательства. Прошу содействия в передаче дела на рассмотрение органов прокуратуры, не подконтрольных местным властям. Готова предоставить все имеющиеся сведения лично. С уважением, ваш боевой товарищ, снайпер Горская Р.И., позывной "Рысь"».

Прибытие комиссии

Через десять дней после отправки письма, переданного с оказией через боцмана Игната Прохоровича прямиком до Москвы, в Лихов прибыла неожиданная для местных властей комиссия — представители областной прокуратуры совместно с сотрудником центрального аппарата МВД, направленным лично по протекции генерала Лисовского, помнившего свою легендарную «Рысь» ещё с боёв под Выборгом и не оставшегося равнодушным к её отчаянному призыву о помощи.

Майор Ерофеев, вызванный на первый же допрос, попытался было отпираться, придерживаясь прежней версии о несчастном случае на воде, но, столкнувшись с показаниями фельдшера Свиридова и шофёра Гуменюка, а также с результатами эксгумации тела, произведённой на территории яблоневого сада особняка Штольца по указанному Раисой месту, был вынужден признать своё соучастие в сокрытии преступления.

Арест Штольца

Феликс Эдуардович Штольц, привыкший за годы безнаказанной власти к абсолютной уверенности в собственной неприкосновенности, был арестован прямо в своём кабинете горисполкома в присутствии изумлённых сослуживцев, до последнего момента не веривших, что их всесильный начальник может оказаться обычным преступником, ответственным за смерть невинной девушки.

Раиса, присутствовавшая при аресте по приглашению следователя из областной прокуратуры, наблюдала за происходящим с тем же ледяным спокойствием, с каким когда-то наблюдала в оптический прицел за приближением вражеского офицера, зная, что справедливое возмездие неизбежно настигнет свою цель.

— Вы не имеете права! — кричал Штольц, пытаясь вырваться из рук конвоя. — Я работник горисполкома, у меня связи!

— Ваши связи закончились там же, где закончилась жизнь моей дочери, — тихо произнесла Раиса, глядя ему прямо в глаза без тени жалости или сомнения.

Суд и справедливость

Судебный процесс, состоявшийся спустя несколько месяцев уже в областном центре, вдали от коррумпированного влияния Лихова, установил полную картину произошедшего: Штольц, воспользовавшись служебным положением, заманил Зою на дачу под предлогом трудоустройства в горисполком, попытался совершить над ней насилие, и в ходе борьбы за собственную жизнь и честь девушка погибла от удушения.

Суд приговорил Штольца к высшей мере наказания, применявшейся в те годы за особо тяжкие преступления, а майора Ерофеева и ещё нескольких причастных к сокрытию убийства сотрудников местной милиции — к длительным срокам заключения за должностные преступления и соучастие.

Эпилог

Раиса Горская, добившись справедливости для своей погибшей дочери, не осталась в Лихове — слишком много боли хранил этот город, слишком многое напоминало о невосполнимой утрате. Она переехала в областной центр, где генерал Лисовский, тронутый её историей и не забывший заслуг легендарного снайпера военных лет, помог ей устроиться на скромную, но спокойную работу в военкомате, где она консультировала молодых призывников по вопросам стрелковой подготовки.

Свою дочь она похоронила на местном кладбище областного центра, установив на могиле простой памятник с короткой надписью: «Зоя Ильинична Горская. Не сдалась до конца». Каждый год в день гибели дочери Раиса приезжала к этой могиле, приносила полевые цветы и подолгу сидела молча, вспоминая ту, ради кого она когда-то прошла всю войну, надеясь вернуться домой к мирной, счастливой жизни — жизни, которую у неё отняли не враги на поле боя, а свои же, облечённые властью и уверенные в собственной безнаказанности люди.

Фельдшер Свиридов, боцман Игнат Прохорович и даже раскаявшийся шофёр Гуменюк ещё долгие годы поддерживали связь с Раисой, объединённые общей памятью о том, как обычные, казалось бы, слабые люди нашли в себе достаточно мужества, чтобы противостоять коррумпированной системе, — при поддержке той, чьё имя когда-то наводило ужас на врагов страны, а теперь стало символом непреклонного стремления к справедливости даже в мирное время.