Слова, брошенные в гневе
Дверь захлопнулась так, что с окна посыпалась побелка, а маленькая Катя, испугавшись грохота, снова заплакала в люльке. Николай Фёдорович стоял посреди избы, сжимая кулаки, чувствуя, как в груди борются два одинаково сильных желания — броситься следом за пасынком и хорошенько его встряхнуть, или же просто опуститься на лавку и дать волю усталости, копившейся месяцами.
— Николушка, — раздался за спиной тихий голос матери, — не гонись за ним сейчас. Остынет — сам вернётся.
— А если не вернётся, матушка? — Николай обернулся, и в его глазах читалась та же тревога, что мучила его с самых похорон. — Если сбежит вовсе, свяжется с дурной компанией?
Прасковья Ильинична покачала головой, поднимая на руки успокоившуюся наконец Катю.
— Ты слово Елене дал. Держи его, но не слепо. Строгость да терпение — вот что мальчишке нужно, а не потакание и не крик.
Ночь без сна
Дима не вернулся ни к ужину, ни к отбою. Николай, промаявшись до полуночи у окна, всё же решился идти искать пасынка — сначала обошёл деревенскую улицу, потом заглянул на выгон, где собиралась местная молодёжь, и наконец, уже далеко за полночь, нашёл его сидящим на берегу реки, обхватившим колени руками.
— Не гони меня, — глухо произнёс Дима, услышав шаги за спиной, но не оборачиваясь. — Всё равно уйду, куда захочу.
Николай молча опустился рядом на прохладную от вечерней росы траву.
— Не гнать пришёл, — сказал он спокойно. — Домой позвать. Мать волнуется — то есть бабушка твоя. Катя плачет, тебя спрашивает.
Дима фыркнул, но в этом фырканье прозвучала не столько злость, сколько обида, скрываемая под маской грубости.
— Катьке всё равно, есть я или нет. Она тебе родная, а я так, прицепом достался.
— Неправда это, — твёрдо возразил Николай. — Ты мне сын, Дима. Я матери твоей слово давал, но не потому только держу его, что обещал. А потому что действительно тебя своим считаю.
Первые уступки
Разговор у реки не решил всех проблем разом, но стал первой трещиной в стене отчуждения, которую Дима methodично выстраивал вокруг себя с самой смерти матери. Он вернулся домой той ночью, хоть и продолжал держаться настороженно, отвечая односложно на любые попытки отчима завязать более тёплый разговор.
Следующие недели дались обоим нелегко. Дима то принимался за порученную работу с показной готовностью, то вновь срывался в грубость и молчаливое отчуждение. Николай, помня совет матери о терпении, старался не срываться в ответ, хотя порой это стоило ему немалых усилий.
— Дим, — сказал он как-то вечером, застав пасынка за починкой прохудившейся упряжи, — а ловко у тебя выходит. Отец твой родной тоже руки золотые имел, я слышал.
Мальчишка вздрогнул, впервые за долгое время подняв на отчима заинтересованный взгляд.
— Ты его знал?
— Немного, — признался Николай. — До того как твоя мать за меня вышла. Хороший был кузнец, весь околоток его работу хвалил.
Постепенное сближение
Разговоры о родном отце, которого Дима почти не помнил — тот погиб от несчастного случая на кузнице, когда мальчику едва исполнилось три года, — стали для них своеобразным мостиком, постепенно наводимым через пропасть недоверия и обиды. Николай, поначалу опасавшийся, что подобные беседы лишь усугубят ощущение чужеродности между ним и пасынком, с удивлением заметил обратный эффект — Дима словно оттаивал, слыша, что отчим не пытается вычеркнуть память о настоящем отце, а, напротив, бережно её поддерживает.
— А почему ты женился на маме, раз она уже вдовой была, с ребёнком? — спросил как-то Дима, помогая Николаю чинить прохудившуюся крышу сарая. — Другие бабы, поди, посвободнее находились.
Николай задумался, подбирая правильные слова.
— Любил я её, Дима. А раз любил, значит, и тебя в придачу принял с открытым сердцем, не как обузу какую.
Испытание характера
Несмотря на постепенное сближение, характер у Димы оставался вспыльчивым, а самолюбие — уязвимым, особенно в отношении любых намёков на его происхождение или положение в семье. Деревенские мальчишки, знавшие семейную историю, порой поддразнивали его «неродным сыном», и подобные насмешки неизменно заканчивались драками, из которых Дима, невзирая на разницу в возрасте с обидчиками, редко выходил проигравшим.
После очередной подобной стычки, когда Дима явился домой с разбитой губой и порванной рубахой, Николай, вместо ожидаемой сыном ругани, лишь молча промыл рану и произнёс:
— Расскажи, из-за чего дрался.
— Не важно, — буркнул Дима, отворачиваясь.
— Важно, — настойчиво повторил Николай. — Если из-за дела правого дрался — не осужу. А если из-за пустой гордыни кулаки в ход пустил — тогда придётся поговорить построже.
Дима, помолчав, всё же признался — обидчики в очередной раз назвали его «приёмышем», насмехаясь над памятью покойной матери.
Признание отчима
— Знаешь что, Дима, — произнёс Николай после долгого молчания, — плевать надо на такие слова, а не кулаками махать. Пусть болтают, что хотят — ты знаешь правду, я знаю правду, и правда эта в том, что ты мой сын, как бы там кровь ни считали.
Мальчишка, впервые за долгие месяцы после смерти матери, вдруг всхлипнул, а затем разрыдался, уткнувшись лицом в плечо отчима — тот самый жест, которого он старательно избегал с самых похорон, боясь показаться слабым.
— Прости, — бормотал он сквозь слёзы, — что грубил всё время, что дерзил.
— Прощаю, — тихо ответил Николай, обнимая пасынка. — Горе твоё понимаю, сам мать твою любил не меньше твоего.
Год спустя
Прошёл ещё год после этого переломного разговора. Дима, повзрослевший и заметно остепенившийся, всё чаще помогал отчиму по хозяйству без напоминаний, а вспыльчивость его характера постепенно смягчалась под влиянием терпеливого, но твёрдого воспитания Николая Фёдоровича.
Деревенские соседи, поначалу с сомнением наблюдавшие за попытками Николая наладить отношения с трудным пасынком, теперь отмечали разительные перемены.
— Гляди-ка, — судачили бабы у колодца, — Димка-то Ермолаев совсем другим парнем стал. Раньше бирюк бирюком ходил, а теперь вон, с отчимом на пашню вместе едут, разговаривают, смеются даже.
Испытание судьбы
Настоящим испытанием крепости их обретённых, наконец, семейных уз стала зима 1936 года, выдавшаяся особенно суровой. Маленькая Катя, простудившись, слегла с тяжёлым воспалением лёгких, и на протяжении нескольких недель вся семья жила в постоянной тревоге за жизнь малышки.
Дима, вопреки собственным опасениям Николая, проявил в эти тяжёлые дни неожиданную зрелость и преданность — он сутками не отходил от постели сестрёнки, помогая бабушке готовить целебные отвары, бегая за фельдшером в соседнее село в любую погоду, не жалуясь на усталость.
— Ты чего так убиваешься за неё, Дим? — спросил как-то Николай, застав пасынка дремлющим прямо на полу у Катиной кроватки. — Она ж тебе только по матери родная.
Дима, встрепенувшись от полудрёмы, посмотрел на отчима с искренним недоумением.
— Она мне сестра, — просто ответил он. — Родная, неродная — какая разница? Я её с пелёнок на руках качал.
Выздоровление и укрепление семьи
Катя, к великой радости всей семьи, всё же оправилась от тяжёлой болезни благодаря совместным усилиям бабушкиных снадобий, заботливого ухода отца и брата, а также своевременной помощи фельдшера. Это испытание, пережитое сообща, окончательно скрепило семью Ермолаевых узами, куда более прочными, чем простое родство по крови.
Николай, наблюдая, с какой нежностью Дима теперь возится с младшей сестрой, часто вспоминал последние слова умирающей Елены и её отчаянную просьбу не бросать сына.
— Спасибо тебе, Лена, — шептал он порой, сидя вечерами у окна и глядя на звёзды, — что заставила меня дать это обещание. Не представляю уже нашей семьи без него.
Взросление Димы
Шли годы, и Дима, повзрослев, унаследовал от отчима не только его трудолюбие и хозяйственную хватку, но и ту самую твёрдость характера, соединённую с добротой, что некогда помогла самому Николаю справиться с трудным, ощетинившимся от горя подростком. К шестнадцати годам он уже полноправно помогал по всему хозяйству, а односельчане, помнившие его вспыльчивым, неуправляемым мальчишкой, теперь нередко ставили его в пример своим детям.
— Николай Фёдорович, — сказал как-то председатель местного колхоза, наблюдая, как Дима умело руководит бригадой сверстников на уборке урожая, — толковый у тебя сын растёт. Далеко пойдёт парень.
— Спасибо, — ответил Николай с искренней, неприкрытой гордостью в голосе. — Старались вместе, чтобы толк вышел.
Разговор о будущем
Незадолго до своего семнадцатилетия Дима, всё чаще задумывавшийся о собственном будущем, завёл с отчимом серьёзный разговор о дальнейшей жизни.
— Батя, — сказал он, впервые назвав Николая этим словом вместо привычного «Николай Фёдорович», — я тут подумал крепко. Хочу в город податься, на рабфак поступить, а после — в институт, на инженера-механика выучиться.
Николай, растроганный этим неожиданным, но искренним обращением, лишь молча кивнул, чувствуя, как к горлу подступает комок.
— Поезжай, сынок, — произнёс он наконец. — Мать твоя гордилась бы тобой несказанно.
Заключение
Дима действительно поступил на рабфак, а впоследствии окончил технический институт, став уважаемым инженером на одном из заводов области. Но, как бы далеко ни забрасывала его судьба от родной деревни Заозёрье, он никогда не забывал того человека, что сдержал данное умирающей матери слово вопреки всем трудностям переходного возраста, вопреки собственной вспыльчивости и отчаянию раннего сиротства.
Николай Фёдорович, вспоминая порой тот душный июльский вечер 1935 года, когда он дал Елене клятву у её смертного одра, никогда не жалел о произнесённых тогда словах. Обещание, казавшееся в момент произнесения почти невыполнимым бременем, обернулось в итоге самым ценным подарком его собственной жизни — не просто исполненным долгом перед памятью любимой жены, а настоящей, полноценной семьёй, скреплённой не кровным родством, а куда более прочными узами взаимной преданности, терпения и безусловной, выстраданной годами любви.
Комментарии
Отправить комментарий