Сеанс знаменитого гипнотизёра в переполненном зале

 

Сеанс знаменитого гипнотизёра в переполненном зале: на сцену вызвали «безнадёжного» больного, помощница опустилась перед ним на колени и потянулась к ширинке, а через минуту зал ахнул, потому что исцелять пришлось совсем не то, что все думали

(Гипнотизёра я сделал вымышленным, Аркадием Ростиславовичем Велесовым. Реального человека в такой пикантной истории лучше не выводить.)

Аншлаг в Доме культуры

Осень девяносто первого года в городе Зарайске пахла сыростью, дефицитом и надеждой. Надежду в те годы продавали в билетных кассах: на афишах у Дома культуры железнодорожников красовалось лицо с гипнотическим взглядом и надпись «Единственный сеанс! Исцеление от всех недугов! Аркадий Велесов, целитель и психолог».

Зал на восемьсот мест забили до отказа. Люди стояли в проходах, сидели на ступеньках, женщины держали на коленях банки с водой, которую надо «зарядить». Бабушки принесли вязание на случай, если процесс затянется. Мужики постарше, скептически скрестив руки, пришли «посмотреть на шарлатана», но сидели тихо, как на партсобрании.

За кулисами Велесов поправлял чёрный пиджак и репетировал взгляд перед зеркалом. Рядом суетилась его помощница Вероника, двадцативосьмилетняя брюнетка с внимательными карими глазами и дипломом медсестры, который она предпочитала не афишировать.

— Аркадий Ростиславович, вы волнуетесь?

— Гипнотизёры не волнуются, Ника, — ответил он, щурясь. — Они концентрируются.

— У вас руки дрожат.

— Это вибрация ауры.

Вероника вздохнула. Два года она работала с Велесовым и знала о нём гораздо больше, чем хотелось бы. Например, что аура у него дрожит после двух рюмок коньяка перед выступлением.

Первые чудеса

Сеанс начался ровно в семь. Велесов вышел на сцену под аплодисменты, поклонился, вскинул руки и начал говорить низким, медленным голосом:

— Расслабьтесь. Закройте глаза. Вы чувствуете тепло в руках…

Зал послушно замер. Женщина в третьем ряду, у которой болела спина, вдруг ахнула и сказала, что боль ушла. Мужчина с палочкой встал и потряс ею над головой. Бабушка с вязанием заявила, что «всё, отпустило», хотя никто не спрашивал, что именно.

Велесов работал уверенно. Он знал, что половина зала уже готова верить, а вторая половина верит наполовину. Оставалось главное: эффектный номер, ради которого люди платили втридорога и после которого весь город неделю говорил бы только о нём.

— А теперь, — сказал он, повышая голос, — мне нужен доброволец. Человек, которому традиционная медицина давно вынесла приговор в самом деликатном вопросе.

Зал зашумел. Кто-то хихикнул, кто-то толкнул соседа. Велесов выдержал паузу.

— Мужчина, которому нужна помощь по мужской части. Не стесняйтесь. Здесь все свои.

Доброволец

Долго никто не решался. Потом с задних рядов поднялся мужчина лет сорока пяти, в сером костюме, слегка помятом, с папкой под мышкой. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, которые репетировали роль перед зеркалом: слишком серьёзное, слишком страдальческое.

— Я, — сказал он глухо. — Я готов.

Зал охнул. Мужчина двинулся по проходу, стараясь не смотреть по сторонам, поднялся на сцену и остановился возле Велесова, переминаясь с ноги на ногу.

— Как вас зовут? — мягко спросил гипнотизёр.

— Геннадий.

— Давно страдаете, Геннадий?

— Лет пять, — вздохнул тот. — Врачи разводят руками. Жена уже полгода со мной не разговаривает.

По залу пронёсся сочувственный гул. Женщины в первых рядах качали головами. Велесов кивнул с видом человека, видавшего и не такое.

— Что ж, попробуем. Ника, прошу вас.

Ника

Вероника вышла на сцену в чёрном платье и шпильках, и весь зал невольно затаил дыхание. Она подошла к Геннадию и посмотрела ему в глаза. Тот побледнел.

— Расслабьтесь, — тихо сказала она. — Я помогу.

Затем она медленно, у всех на виду, опустилась перед ним на колени. Зал замер. Кто-то охнул. Кто-то прикрыл глаза ладонью. Скептически настроенные мужики в задних рядах подались вперёд, забыв про свои скрещённые руки.

Велесов раскинул руки и произнёс торжественным голосом:

— Не смущайтесь, друзья. Это научный метод. Мы работаем с подсознанием через телесные якоря.

Вероника протянула руку и начала расстёгивать молнию на брюках Геннадия. Медленно. Очень медленно. Зал дышал в унисон.

— Вы чувствуете, — продолжал Велесов бархатным голосом, — как у вас постепенно начинает вставать…

Он сделал паузу для эффекта.

— …уверенность в себе.

Зал грохнул хохотом. Бабушка с вязанием покраснела, а мужики на задних рядах одобрительно закивали: вот это ход.

То, что нашла Вероника

Но смеялся не весь зал. Вероника вдруг застыла. Пальцы её, только что скользившие по молнии, наткнулись на что-то совершенно неожиданное. Она приподняла ткань, заглянула внутрь и медленно, очень медленно подняла глаза на Геннадия.

Тот сидел белый как мел.

— Аркадий Ростиславович, — сказала она в микрофон, который стоял на стойке и который, по несчастью, был включён, — у него тут диктофон.

По залу пробежала волна. Велесов дёрнулся.

— Что?

— Диктофон. Маленький. Японский. Приклеен пластырем.

Геннадий попытался отступить, но Вероника, не поднимаясь с колен, ухватила его за брючину.

— И запись идёт.

Кто заплатил

Через несколько секунд Геннадий заговорил, не дожидаясь вопросов. Лицо его пошло красными пятнами, папка выскользнула из-под локтя, и по сцене разлетелись листки.

— Это не я! Это они меня подговорили! Мне обещали пятьсот рублей, сказали, что нужно просто выйти и всё записать. Сказали, что если Велесов опозорится, им будет выгодно.

— Кто «они»? — тихо спросил гипнотизёр.

— Господин Штейн. Из общества «Прогресс». Он говорил, что вы конкурент.

Зал загудел. Штейна в городе знали: он держал три палатки на рынке и мечтал стать импресарио. С самого начала осени он возил по области собственного экстрасенса, и тот собирал вдвое меньше народу. Обиженный Штейн решил устроить провал сопернику: подсунуть «импотента», записать реакцию и потом смонтировать так, чтобы всё выглядело как шарлатанство.

Только он не учёл одного: Вероника видела на своём веку достаточно всякого, чтобы почуять неладное ещё на подходе к сцене. Мужчины, которые действительно страдают от такого недуга, не ходят по залу с высоко поднятой головой и не смотрят в потолок, когда на них смотрят. Они сутулятся, потеют, прячут глаза. А Геннадий держал осанку, как артист.

— Я поняла всё, когда он вышел на сцену, — сказала потом Вероника. — Он слишком хорошо играл.

Реакция зала

Сначала в зале наступила тишина. Потом кто-то из задних рядов сказал громко, на весь зал:

— Ах ты подлец!

Пошёл гул. Женщины принялись обсуждать наглость конкурентов, мужчины замахали руками, бабушки закивали: мол, знали мы, что Штейн жулик. Кто-то крикнул, что таких надо гнать из города. Кто-то предложил вызвать милицию.

Велесов стоял посреди сцены и, к собственному удивлению, обнаружил, что смеётся. Тихо, потом всё громче, пока не согнулся пополам, вытирая слёзы.

— Ника, — выдохнул он. — Ты понимаешь, что ты сейчас спасла мне карьеру?

— Скорее, репутацию, — невозмутимо ответила Вероника, поднимаясь с колен и отряхивая платье. — Карьеру вы себе на сцене каждый раз сами спасаете.

Геннадия увели за кулисы, где его уже ждали двое дружинников из Дома культуры. Диктофон вынули, отдали на хранение администратору. Листки с сообщениями и адресами Штейна оказались у Велесова, и он аккуратно сложил их в карман пиджака.

Настоящий доброволец

Публика не расходилась. Напряжение спало, но зал жаждал продолжения. Кто-то выкрикнул с галёрки:

— А настоящего покажите!

Велесов посмотрел на Веронику, та пожала плечами. Он подошёл к микрофону.

— Друзья, — сказал он. — Раз уж у нас так вышло, честно признаюсь: подстава едва не удалась. Но я всегда говорил, что верю в вас. Есть ли среди вас те, кто по-настоящему нуждается в помощи? Не по постановке, не по заданию, а по-настоящему?

Долго никто не откликался. Потом с середины зала медленно поднялся пожилой мужчина в военном кителе с орденскими планками. Лицо у него было усталое, спокойное, неторопливое, как у человека, который давно смирился.

— Товарищ гипнотизёр, — сказал он глуховатым голосом. — Я не про то. Я про другое. У меня после Афгана не сплю. Двенадцать лет не сплю. Врачи таблетки дают, а толку нет.

Зал притих. Велесов, впервые за вечер, перестал быть артистом.

— Идите сюда, — сказал он мягко. — Поговорим.

Сеанс без цирка

Мужчину звали Пётр Николаевич Бойко. Ему было пятьдесят два, он вернулся с войны майором, потерял двух друзей на перевале и с тех пор каждую ночь просыпался от одного и того же звука: свист снаряда, а потом тишина. Жена терпела, дочь боялась заходить к нему в комнату ночью.

Велесов усадил его в кресло, попросил закрыть глаза. Говорил он тихо, без театральных пассов, без вибраций ауры, просто разговаривал. О том, что война закончилась. Что друзья не хотели бы, чтобы он мучился. Что ночью можно спать. Что перевал остался далеко.

Зал слушал, затаив дыхание. Женщины плакали, мужчины отворачивались. Когда Велесов наконец сказал: «Открывайте глаза», Пётр Николаевич сидел неподвижно, а по щекам его текли слёзы. Он не вытирал их. Просто смотрел на людей перед собой, словно видел впервые.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я… наверное, засну сегодня.

Зал встал. Не сразу, не сговариваясь. Просто поднялся, как поднимаются в церкви, и аплодисменты, которые последовали, были не шумными, а глубокими, почти без хлопков, будто восемьсот человек одновременно похлопывали кого-то по плечу.

После сеанса

За кулисами Велесов сел на стул и долго не мог отдышаться. Вероника подала ему стакан воды.

— Ты как? — спросила она.

— Знаешь, Ника, — сказал он, — я двадцать лет обманывал людей красивыми словами. А сегодня впервые говорил правду. И получилось лучше.

— Может, попробуете чаще?

— Может, и попробую.

Штейн, к слову, получил свою долю. Через неделю история о подставном «больном» разошлась по всему Зарайску: рассказывали в очередях за сахаром, на рынке, в автобусах. Палатки Штейна опустели, поставщики отвернулись, а сам он, по слухам, съехал в соседнюю область торговать шнурками. Гена, подставной страдалец, зашёл к Велесову через месяц, вернул полученные пятьсот рублей и попросил прощения. Велесов пожал плечами и велел отдать деньги в детдом.

Что осталось

История со ширинкой стала в городе анекдотом. Её рассказывали за столом, на свадьбах, в очередях. Каждый раз в новой версии: то диктофон оказывался радиоприёмником, то Вероника вытаскивала из брюк целую шляпу, то, по самой смелой версии, на сцену выбегал милиционер. Но одна деталь оставалась неизменной: фраза гипнотизёра про то, что «постепенно начинает вставать уверенность в себе».

— Гениально! — восхищались слушатели. — Это же надо, как вывернулся!

— Да не вывернулся, — говорила Вероника, если оказывалась рядом. — Он просто вовремя понял, что зал ждёт не чуда, а честности. Иногда это одно и то же.

Через год Велесов бросил гастроли и открыл в Зарайске небольшой кабинет психологической помощи. Работал скромно, без афиш и аншлагов, принимал по записи, в основном ветеранов и одиноких стариков. Иногда, в особо тяжёлые вечера, к нему заходил Пётр Николаевич Бойко. Они пили чай, молчали и говорили о вещах, которых не найти в афишах. Веронике Велесов предложил стать партнёром, и она согласилась, потому что диплом медсестры наконец пригодился по назначению.

А афиша с его лицом, та самая, с гипнотическим взглядом, много лет висела на стене в кабинете. Ученики спрашивали, зачем, ведь это, мол, прошлое. Велесов отвечал:

— Чтобы помнить, с чего начинал. С ерунды. С шоу. С вибраций ауры после двух рюмок коньяка. И чтобы не забывать: настоящее исцеление начинается там, где кончается фокус.

Вероника, проходя мимо, обычно добавляла:

— И где вовремя проверяют карманы.

Оба смеялись. За окном кабинета шёл снег, и город Зарайск, самый обыкновенный, с рынком, палатками и Домом культуры железнодорожников, медленно засыпал под белым одеялом, слегка гордясь тем, что однажды принял у себя вечер, который ему не забыть.