Девять месяцев под фартуком: как Вера Артемьева

 

Девять месяцев под фартуком: как Вера Артемьева выносила чужой позор, назвала его своим сыном и не знала, что война заберёт у неё почти всё

Свинцовое небо над деревней

Небо в тот год стояло низкое, тяжёлое, как крышка на кипящем котле. Оно красило стены изб в серый цвет и заставляло подсолнухи клониться к земле. Вера Артемьева сидела в горнице у окна и бессознательно сжимала и разжимала пальцы на гладкой кожаной полосе, лежавшей перед ней на столе. Ходики на стене отсчитывали секунды, и каждая ложилась под ложечку холодным камнем.

Анна опять не пришла к обещанному часу. Так было уже не первый год. Семнадцатилетняя дочь от первого, давно распавшегося брака жила стремительно и шумно, наперекор всем правилам и тихим материнским надеждам. Ей нужны были гармонь, смех и бесконечные посиделки у околицы. В доме, кроме неё, подрастали восьмилетний Геннадий с серьёзным, недетским взглядом и шестилетняя Светлана, тихая, лучистая, всегда готовая помочь. Они были утешением Веры, но утешения не хватало, потому что мысли всё равно возвращались к старшей.

В сени постучали. На пороге, переминаясь, стояла соседка Клавдия.

— Прости, Вера, что беспокою. Ты человек занятой, бригадир, но промолчать не могу. Видела я Аннушку на лугу за речкой. В траве лежала, рядом рубаха мужская и платье её. Я окликнула, она засмеялась: от шума, мол, уснуть прилегла. А из кустов шорох. Я корову догонять побежала, вернулась — никого. Только вот платочек остался.

Клавдия протянула кусочек ткани. Вера узнала вышивку, свою работу, подарок на прошлые именины. Внутри у неё всё оборвалось.

— Никому ни слова, Клавдия. Умоляю.
— Не бойся. Мне тебя жалко, вот и всё.

Ремень падает на половицы

Когда за соседкой закрылась дверь, Вера заплакала. Она плакала уже не от стыда и не от усталости. Её душил страх: позор ляжет на неё, на её должность, на младших детей, на весь дом.

Вошёл Илья, её муж, отец Гены и Светы, отчим Анны.

— Что стряслось? Лица на тебе нет. И ремень зачем?
— Анну вразумлять буду. Слова до неё не доходят. Хоть бы раз ты строгость проявил!
— Девку пороть? Не моё это дело, Вера. Она мне не родная, да и не метод это.

Он отвёл глаза, и Вера тогда не придала этому значения. Она заметила это потом, много позже, и долго не могла себе простить, что не заметила сразу.

Анна вошла с той самой вызывающей усмешкой.

— Опять совет держите? Или на этот раз сразу побои?
— Советов больше не будет, — тихо сказала Вера.

Первый удар рассёк воздух. Второй. Третий. Анна сползла на пол, закрылась руками и выкрикнула то, от чего у Веры перехватило дыхание:

— Мама, не надо! Я не одна!

Рука, занесённая для следующего удара, повисла и опустилась. Ремень глухо стукнул о половицы. Вера отшатнулась, точно обожглась, и из груди её вырвалось сухое, безутешное рыдание. Илья, бледный как полотно, поднял Анну и увёл во двор. Сквозь стену доносился неразборчивый шёпот.

Имя, которое не хотели называть

Позже Анна сидела на лавке, глядя в пол, а Вера говорила голосом сухим и мёртвым.

— Кто отец?
— Нет отца.
— С кем ты была? Отвечай!

Анна молчала так долго, что часы успели отбить полчаса. Потом подняла на мать глаза, в которых уже не было ни вызова, ни смеха, и назвала имя. Это было имя, которое Вера меньше всего хотела услышать. Она не закричала и не ударила. Она сидела, глядя на свои руки, и чувствовала, как мир медленно разворачивается вокруг неё и становится другим.

Сначала она думала, что дочь лжёт, спасая себя. Потом думала, что дочь сама виновата, что распущенная девчонка не оставила мужу выбора. Такие мысли приходят легче всего, потому что они сохраняют семью целой. Но той же ночью, лёжа без сна рядом с молчаливым, неподвижным Ильёй, Вера вспомнила его отведённые глаза. Она вспомнила, как он не мог смотреть на Анну за столом, как задерживался после смены. Она вспомнила и то, как сама годами твердила, что дочь ветреная, дерзкая, невозможная, и ни разу не спросила, отчего девочка с каждым месяцем смеётся всё громче.

Утром она сказала мужу два слова: «Уходи». Илья не спорил. Через неделю он уехал на лесозаготовки в дальний район, и Вера поставила условие: он больше никогда не окажется с Анной под одной крышей. Он согласился. Спасённым он от этого не стал и прощённым тоже. Он просто ушёл.

Решение, от которого нельзя было отступить

Оставалось главное: ребёнок. Шёл третий месяц. Анна была на грани слёз и на грани злости одновременно, а Вера сидела перед ней и считала.

Деревня не простила бы ничего. Незамужняя девка с приплодом становилась на всю жизнь «той самой». Ребёнок рос бы с этим клеймом, а бригадир Артемьева потеряла бы уважение, должность и хлеб для младших. Об этом Вера думала всю ночь. К утру она приняла решение, от которого потом не отступала ни разу.

— Слушай меня, Анна. Ты уедешь к тёте Наде в город, будто шитью учиться. Все знают, что ты давно об этом мечтала. А я объявлю, что жду ребёнка. Я ещё не старая, мне тридцать шесть, никто не удивится. Когда придёт срок, я поеду к сестре рожать, а вернусь с дитём. Его запишут на нас с Ильёй.

Анна подняла голову.

— Ты что, хочешь его себе забрать?
— Хочу, чтобы он жил. И чтобы ты жила.

Анна вдруг рассмеялась. Смех был злой, ломкий, детский. Она смеялась и смеялась, а потом сказала, вытирая мокрое лицо:

— Ты плачешь, а мне смешно. Ты правда думаешь, что это тебе поможет?

Вера не ответила. Она только сжала кулаки под столом, чтобы не задрожали руки. Она не знала тогда, что этот смех был единственным способом Анны не закричать.

Платье на вырост

Осень пошла своим чередом. Анна уехала к тёте Наде, увозя в узелке пару платьев и мамин платочек с вышивкой. Вера осталась. Вера улыбалась.

Она улыбалась председателю, когда сообщила ему «радостную новость». Улыбалась бабам у колодца, которые ахали и качали головами: «В твои-то годы, Вера!» Улыбалась Клавдии, которая смотрела на неё долго и понимающе и ничего не спрашивала. Улыбалась и по ночам, потому что в темноте плакала так, что подушка становилась мокрой.

Она делала всё как положено. Носила фартук пошире, подкладывала под платье свёрнутое полотенце, а к зиме добавила ещё одно. Жаловалась на тошноту, когда надо было. Придерживала поясницу, поднимаясь по ступеням, и старательно вздыхала. Работала бригадиром, как прежде, только «осторожнее». Кто смотрел на неё в те месяцы, видел усталую, счастливую, слегка растерянную женщину. Никто не видел, чего это стоило.

Когда «живот тронулся», Вера достала отрез синего ситца и села шить платье на вырост. Она кроила, примеряла и сметывала, а Гена смотрел на неё серьёзно и вдруг сказал:

— Мам, а у тебя правда будет братик или сестричка для нас?
— Правда, сынок.

Она соврала ему и почувствовала, как ложь скребнула по горлу. Но глаза у мальчика загорелись, и Вера решила: пусть это будет самая тяжёлая ложь в её жизни, но не самая дурная.

Письма от Анны приходили редко. В одном она писала: «Мама, мне тут страшно, но тётя Надя добрая». В другом: «Мама, оно шевелится». В третьем только одна строка: «Прости меня». Вера прочла и её, и долго сидела с письмом в руках. Прощать было нечего, а сказать это она не умела.

Март сорокового

Вера поехала к сестре в конце февраля, в лютые морозы. Роды у Анны начались ночью, тяжёлые, долгие, с криками, которые Надежда старалась заглушить подушкой. Вера держала дочь за руки и говорила ей то, чего не говорила никогда: что она самая сильная, что всё будет хорошо, что мама рядом.

К утру родился мальчик, крепкий, горластый, с тёмными волосиками. Акушерка, старая и молчаливая, обмыла его, завернула в холстину и подала Вере. Анна лежала бледная, с закрытыми глазами. Потом открыла их и отвернулась к стене.

— Не хочу смотреть, — прошептала она. — Если посмотрю, не смогу.

Вера прижала свёрток к груди. Он был тёплый, тяжёлый и живой. Она вдруг поняла, что за эти месяцы ни разу не вспомнила, что ребёнок появился из беды. Она думала только, что он будет её сыном. Сыном, которого она выносит сердцем, раз не смогла телом.

Она назвала его Николаем. Коля. Колюшка.

В апреле Вера вернулась домой с ребёнком на руках. Деревня высыпала на улицу. Бабы охали и поздравляли. Клавдия, стоя у своего плетня, поймала взгляд Веры и коротко кивнула. Никто ничего не заподозрил. Или все заподозрили, но промолчали, потому что каждому, если начать разбираться, хватало своих тайн.

Что осталось несказанным

Анна вернулась в мае, похудевшая и повзрослевшая, с руками, которые действительно научились шить. Она вошла в горницу, где на лавке в люльке спал Коля, и остановилась. Вера не торопила её. Анна долго стояла, глядя на маленькое личико. Потом села рядом, медленно, будто ноги не держали.

— Мама, — сказала она тихо, — ты знаешь, я тогда смеялась, потому что иначе не могла. Я думала, ты меня ненавидишь.
— Я себя ненавидела, — ответила Вера. — За то, что не увидела раньше.

Больше они об этом не говорили. Никогда. Но с того дня в доме что-то изменилось. Анна не бегала по посиделкам, не смеялась через силу, а помогала по хозяйству. Она шила, качала Колю, когда Вера уставала, и учила Светлану выкраивать выкройки. Иногда, думая, что её никто не видит, она смотрела на мальчика долгим, странным взглядом, в котором было всё сразу.

От Ильи приходили деньги. Вера принимала их молча и складывала в жестяную коробку. Писем она не читала.

Июнь сорок первого

Двадцать второго июня Коле ещё не было полутора лет. Он ходил, держась за подол, и звал Веру «мама» с такой уверенностью, что она порой сама забывала, как всё было на самом деле.

Весть принёс председатель. Он стоял посреди улицы, и лицо у него было такое, что бабы сразу замолчали. Потом заголосили. Где-то у околицы упал на землю и замер молодой парень с гармонью.

Илью призвали в первые недели. Он прислал коротенькую открытку с дороги: «Прости меня, если сможешь. Береги детей». Вера долго смотрела на неё, потом убрала в ту же жестяную коробку. Она не простила, но и обиды в ней уже не осталось, только пустота, тихая и холодная, как колодец. Через полгода пришла похоронка.

Анна ушла в сентябре. Она окончила курсы медсестёр при районной больнице, а в военкомате её взяли без лишних вопросов, потому что рук не хватало. В последний вечер она сидела на пороге, держа Колю на коленях. Он тянул её за косу и смеялся.

— Мама, — сказала она, не оборачиваясь. — Он твой. Что бы ни случилось, он твой. Обещай, что не скажешь ему.
— Обещаю.
— И что не будешь про меня плохо думать.
— Я про тебя никогда плохо не думала, — сказала Вера. Это была первая ложь за много месяцев, которую Анна ей простила сразу.

Она поцеловала Колю в макушку, встала, обняла мать и ушла по дороге, пыльной и длинной, в сторону станции. Вера стояла у калитки с сыном на руках, пока фигура дочери не растаяла в вечернем свете.

Над деревней стояло низкое, тревожное небо, совсем как два года назад. Но теперь Вера смотрела на него без страха. Она знала, что самое страшное уже пережила, и знала, ради кого будет жить дальше. Коля потянулся к ней, обхватил ручонками шею и сказал:

— Мама.

И она ответила: «Здесь я, родной. Здесь».