Первая ночь и деревенские пересуды
Коза недовольно мекала, будто предчувствуя, что отныне её молоко достанется не только хозяину, а ещё и этому крошечному, беспрестанно требующему пищи существу. Всю ночь Еремей просидел у колыбели, наскоро сколоченной из старого корыта, выстеленного чистой овчиной, вставая каждые два часа, чтобы напоить девочку молоком через самодельный сосок из тряпицы.
К утру весть о найдёныше облетела всю деревню — молочница Пелагея, зашедшая спозаранку за козьим молоком и заставшая старика с младенцем на руках, разнесла новость быстрее, чем степной пожар распространяется по сухой траве.
— Слыхали? — судачили бабы у колодца. — Еремей-то дитя подобрал! Девчонку!
— Куда ему, старому, с младенцем управляться? Не жилец она у него будет, помяните моё слово. Руки-то каменные, разве ж он приголубит, как надо?
— И то верно. Мужик суровый, неласковый. Заморит девчонку без бабьего пригляду.
Слухи росли, обрастая всё новыми подробностями, но Еремей, узнав о деревенских пересудах через того же вездесущего почтальона Кузьму, лишь усмехнулся в седую бороду.
— Пущай судачат, — буркнул он, укачивая Ясну. — Не жилец, говорят. А поглядим ещё.
Цена, заплаченная смерти
Мало кто в деревне знал истинную причину, по которой суровый отшельник взялся выхаживать чужого младенца с таким исступлённым рвением, будто от этого зависела его собственная жизнь. Лишь однажды, спустя месяц после появления Ясны в доме, старик обмолвился об этом единственному человеку, которому доверял, — фельдшеру Игнату Кузьмичу, приехавшему осмотреть девочку.
— Знаешь, Игнатушка, — произнёс Еремей тихо, пока девочка спала на руках у фельдшера, — я ведь в ту ночь, как пожар случился, в котором Мирона с Ликой и Захаркой не стало, тоже в огонь бросился. Вытащить хотел, да куда там — балка на голову рухнула, чуть без глаза не остался, шрам вот до сих пор через весь висок. А после того пожара всё думал: за что мне такое наказание? Всю семью разом забрало, а меня, старика никчёмного, оставило небо коптить.
Он замолчал, глядя на спящую Ясну долгим, задумчивым взглядом.
— И вот думаю теперь: может, не просто так меня смерть тогда обошла стороной. Может, для того и оставила, чтобы я этой крохе жизнь спас, раз своих уберечь не сумел. Долг у меня перед смертью, Игнатушка. И этот долг я теперь плачу — каждую ночь, каждой каплей молока, что этому свёрточку в рот вливаю.
Фельдшер, повидавший на своём веку немало людского горя, лишь молча кивнул, не найдя, что ответить на эту исповедь сурового старика.
Первые месяцы
Вопреки всем деревенским пророчествам, Ясна не только выжила, но и окрепла на удивление быстро. Козье молоко, заботливый уход и, как ни странно это звучало для посторонних, искренняя, глубокая нежность, которую скрывал под каменной внешностью старый Еремей, творили настоящие чудеса.
Старик, прежде немногословный настолько, что односельчане за глаза звали его Молчуном, теперь то и дело разговаривал с девочкой — рассказывал ей о реке, о лесных зверях, о давно ушедшей жене Марфе, о сыне Мироне и внуке Захарке, которых больше никогда не увидит.
— Вот видишь, Ясенька, — говорил он, баюкая её у окна, глядя на звёзды, как делал это прежде в одиночестве, разговаривая с покойной женой. — Марфа моя тоже на тебя бы порадовалась. Она детей любила без памяти, жаль, бог нам больше одного не дал.
Соседи, поначалу скептически относившиеся к затее старика, постепенно начали менять своё мнение, наблюдая, с какой немыслимой для сурового отшельника заботой он относится к найдёнышу. Первой смягчилась молочница Пелагея, начавшая регулярно приносить лишнюю крынку молока для девочки, сначала стесняясь взять за это плату.
Тень над счастьем
Но идиллия не могла длиться бесконечно безмятежно — деревня, как и всякое замкнутое, тесное сообщество, хранила свои тайны, и одна из них напрямую касалась происхождения найдёныша. Спустя полгода после появления Ясны в доме Еремея в Глухие Камыши вернулась из соседнего уезда женщина по имени Аглая — дальняя родственница местного кузнеца, уезжавшая на заработки в город и теперь возвратившаяся с явными следами какой-то тяжёлой, изматывающей болезни.
Аглая, увидев однажды на деревенской улице старика с девочкой на руках, застыла как громом поражённая, а затем, не выдержав, бросилась к нему, рыдая и падая на колени прямо в дорожную пыль.
— Дедушка Еремей! — вскричала она. — Это же... это моя доченька! Я её оставила у оврага, думала — верная смерть ей, а вы... вы её спасли!
Старик, потрясённый этим признанием не меньше самой Аглаи, помог ей подняться и увёл в свою избу для разговора без посторонних свидетелей.
Исповедь Аглаи
За чашкой травяного чая, дрожащими руками сжимая кружку, Аглая поведала свою печальную историю. Забеременев в городе от человека, обманом обещавшего на ней жениться, а после узнавшего о ребёнке и скрывшегося без следа, она, отчаявшаяся, без средств к существованию, без поддержки семьи, узнавшей о её позоре и отвернувшейся от неё, решилась на страшный шаг.
— Я не хотела её оставлять умирать, дедушка Еремей, поверьте, — плакала она. — Но и жить с ней мне было негде, кормить нечем. Я слышала от людей, что у оврага живёт старик одинокий, добрый, хоть и суровый на вид. Думала, может, найдёт кто, подберёт, не даст погибнуть. А сама решила, что немощная я такая, чахотка меня скоро приберёт, куда мне дитя растить. Только вот не приняла меня смерть пока, а совесть все эти месяцы поедом ела.
Еремей слушал молча, обдумывая услышанное. В груди его боролись противоречивые чувства — с одной стороны, глубокая, уже сформировавшаяся привязанность к девочке, которую он успел полюбить как родную внучку, с другой — понимание материнской боли этой измученной, больной женщины.
Трудное решение
— Что же ты хочешь теперь, Аглая? — спросил он наконец, тяжело вздыхая. — Забрать её обратно?
Женщина покачала головой, вытирая слёзы грязным рукавом кофты.
— Не смогу я её растить, дедушка Еремей, — честно призналась она. — Чахотка меня скоро в могилу сведёт, доктор в городе так и сказал — года не протяну. Куда я её с собой потащу, обрекать на новое сиротство? Я ведь просто хотела узнать — жива ли моя кровинушка, простить ли себя смогу за тот страшный грех.
Она посмотрела на спящую в колыбели Ясну долгим, полным материнской тоски взглядом.
— Оставьте её у себя, дедушка. Вижу, любите вы её, как родную. Только... только можно мне иногда приходить, хоть издали поглядеть, как она растёт? Не отберу, только увидеть хочу иногда.
Еремей, растроганный этой искренней, хоть и запоздалой материнской любовью, кивнул.
— Приходи, Аглая. Только девчонке пока правды говорить не будем — мала ещё, попозже, как подрастёт, сама решит, как ей быть.
Годы, пролетевшие незаметно
Аглая, к удивлению местного фельдшера, прожила не один год, как предрекали городские доктора, а целых пять лет — видимо, сама судьба, тронутая её раскаянием и материнской тоской, отсрочила неизбежное. Она регулярно навещала Ясну, представляясь дальней родственницей покойной жены Еремея, помогала по хозяйству, привозила девочке нехитрые городские гостинцы — ленты для косичек, леденцы, книжки с картинками.
Ясна росла крепкой, светловолосой, с теми самыми ясными, чистыми глазами, что поразили когда-то Еремея в первую ночь их встречи. Она унаследовала от старика его невозмутимое спокойствие, а от неведомой ей пока родной матери — врождённую доброту и участливость к чужому горю.
Деревня, некогда пророчившая девочке скорую гибель в «каменных руках» сурового отшельника, теперь дивилась совсем иному — как преобразился сам старик Еремей, как смягчились его некогда суровые черты, как часто теперь звучал в его избе негромкий, но искренний смех.
Правда, рассказанная вовремя
Когда Ясне исполнилось семь лет, Аглая, чувствуя приближение конца, наконец решилась рассказать девочке правду о её истинном происхождении. Пришла она в тот вечер бледнее обычного, с трудом переводя дыхание после долгой дороги от кузнецовой избы.
— Ясенька, — начала она, усадив девочку рядом с собой на завалинке, пока Еремей, заранее предупреждённый о разговоре, деликатно возился в сарае с козой. — Хочу тебе сказать нечто важное. Помнишь, я тебе рассказывала про птичку, что не смогла сама выкормить своего птенца и отдала его заботливому лесному деду?
Девочка серьёзно кивнула, привыкшая к иносказательным сказкам «тёти Аглаи».
— Так вот, Ясенька, я и есть та самая птичка, — произнесла женщина, с трудом сдерживая слёзы. — Я твоя родная мама. Только, будучи очень больной и очень бедной, я не смогла тебя вырастить сама и оставила у оврага, надеясь, что кто-то добрый найдёт тебя и позаботится. И дедушка Еремей нашёл. И полюбил тебя, как родную. И я счастлива, что у тебя есть такой замечательный дед, пусть я и не смогла быть тебе настоящей матерью.
Ясна, выслушав это признание с недетской серьёзностью, крепко обняла исхудавшую женщину.
— Ты не плохая мама, тётя Аглая, — сказала она тихо. — Ты просто нашла мне хорошего дедушку. Я не сержусь.
Прощание
Спустя три месяца после этого разговора Аглая тихо скончалась в доме своего родственника-кузнеца, успев за оставшееся время сполна насладиться редкими, но такими ценными для неё встречами с повзрослевшей дочерью. Ясна вместе с Еремеем присутствовала на её похоронах, положив на свежую могилу букет полевых ромашек — тех самых цветов, что так любила покойная мать девочки.
— Не грусти сильно, Ясенька, — сказал ей старик, обнимая за худенькие плечики. — Она свою любовь к тебе доказала, как смогла. А что не смогла тебя вырастить сама — так судьба уж так распорядилась. Главное, что ты теперь знаешь: любили тебя не понарошку, а по-настоящему, хоть и по-разному — и мать родная, и я, старый пень.
Заключение
Прошли годы. Ясна выросла статной, красивой девушкой, унаследовавшей стойкость характера от приёмного деда и мягкость сердца — от родной матери, которую успела узнать и простить ещё в раннем детстве. Еремей, дождавшись, когда девушка достигла совершеннолетия и вышла замуж за молодого учителя, приехавшего работать в деревенскую школу, встретил старость спокойно и умиротворённо — тот тяжкий долг перед смертью, что терзал его душу после потери родного сына, невестки и внука, он полностью и сполна оплатил заботой и любовью к найденной в овраге девочке.
Деревня Глухие Камыши ещё долго вспоминала эту удивительную историю — как суровый, замкнутый отшельник, потерявший всю свою семью в страшном пожаре, сумел вопреки всем мрачным пророчествам вырастить чужого, брошенного ребёнка и обрести в этом заново утраченный смысл собственной жизни, а изломанная, отчаявшаяся мать нашла в себе силы простить себя, увидев, что её дитя обрело настоящую, крепкую любовь, пусть и не там, где она изначально предполагала её найти.
Комментарии
Отправить комментарий