Евдокия и Лесной Колдун: Как Девочка

 

Евдокия и Лесной Колдун: Как Девочка, Брошенная в Приюте, Через Десять Лет Вернулась в Родную Деревню Женой Одноглазого Ведуна и Матерью Двойни

От автора: это художественное произведение, продолжающее историю, начатую выше. Все имена и события вымышлены.

Дружба, рождённая в тесной комнате общежития

— И что, доберёшься до человека? — улыбнулась Евдокия в тот первый вечер знакомства.

— А то! — фыркнула Ярина, тряхнув рыжими кудрями с такой уверенностью, будто уже держала в руках диплом с отличием. — Мамка у меня хоть и деревенская, а слово держит крепко. Раз сказала — стану человеком, значит, стану. А ты чего такая тихая всё время? Молчишь, словно воды в рот набрала.

Евдокия тогда лишь пожала плечами, не зная, как объяснить этой шумной, полной жизни девушке, что молчание для неё давно стало привычной бронёй — тем самым панцирем, который она выстроила вокруг себя ещё в далёком декабре тридцать второго года, стоя у ледяной стены приютского коридора. Но Ярина, как выяснилось довольно скоро, не признавала чужой брони — она пробивала её тем же способом, каким пробивала любые препятствия в собственной жизни: напором, искренностью и абсолютным нежеланием отступать.

Дружба между двумя настолько разными девушками завязалась быстрее, чем можно было предположить, глядя на них со стороны в первые дни знакомства. Софья, третья обитательница тесной комнаты, продолжала корпеть над своими ботаническими атласами, лишь изредка поднимая голову, когда смех подруг становился особенно громким, а Евдокия и Ярина тем временем проводили долгие вечера за разговорами, которые постепенно превращались в настоящую близость — ту самую, какой у Евдокии не было со времён смутных, окутанных светом воспоминаний о матери.

Педагогический техникум и первые ростки будущего

Годы учёбы в Городецке дались Евдокии нелегко — не столько в академическом плане, сколько в плане эмоциональном. Клавдия Степановна, изредка навещавшая свою бывшую воспитанницу, всякий раз отмечала про себя, с каким остервенелым упорством девушка бралась за учёбу, будто пыталась через оценки в зачётке доказать самой себе и всему миру, что тётка Матрёна была неправа, отказавшись от неё.

— Ты, Дуняша, себя не изводи так, — говорила ей старая воспитательница во время редких встреч. — Знания сами придут, если сердце не закрывать.

Но сердце своё Евдокия закрывала упорно и методично — единственным исключением оставалась Ярина, чья беспечная, порой безрассудная искренность постепенно растапливала многолетний лёд. Именно Ярина первой заметила, что подруга обладает редким даром — умением объяснять сложные вещи так, чтобы даже самые нерадивые студентки группы начинали понимать премудрости педагогики и методики преподавания.

— Тебе, Дуняша, прямая дорога в лучшие учительницы, — не раз повторяла Ярина, растянувшись на скрипучей кровати общежития. — Вот вырастим с тобой целое поколение грамотных людей, будут потом внукам рассказывать про строгую, но справедливую Евдокию Матвеевну.

Слова эти, произнесённые с обычной для Ярины лёгкостью, тем не менее глубоко запали в душу Евдокии — впервые за долгие годы кто-то говорил о её будущем не как о непосильной ноше, которую нужно как-то дотащить, а как о чём-то светлом и обнадёживающем.

Тень войны, накрывшая мирную жизнь

Годы учёбы пролетели быстрее, чем казалось возможным ещё вначале, полные лекций, ночных занятий при тусклом свете общежитской лампы и редких, но оттого особенно ценных моментов настоящего девичьего счастья. К тысяча девятьсот сороковому году обе подруги, окончив техникум с достойными результатами, получили направления на работу в сельские школы — правда, в разные районы, что стало для обеих настоящим ударом после стольких лет неразлучной близости.

— Не реви, Дуняша, — сказала тогда Ярина, крепко обнимая подругу на прощание. — Мир не такой большой, как кажется. Свидимся ещё, вот увидишь.

Но мир, который казался тогда не таким уж большим, очень скоро сжался до размеров куда более трагических масштабов. Когда грянула война, обе девушки — теперь уже молодые учительницы, только-только начавшие обживаться в своих новых школах, — оказались втянуты в водоворот событий, перечеркнувший все прежние планы и надежды.

Евдокия, к тому моменту работавшая в небольшой сельской школе неподалёку от Верхнедонского края, узнала о начале войны в конце июня, когда деревенский староста, бледный и осунувшийся, собрал сельчан на площади перед сельсоветом. С этого дня привычный уклад жизни рухнул так же стремительно и бесповоротно, как когда-то рухнули хлипкие мостки под тяжестью саней, унёсшие жизнь её матери.

Годы, украденные войной

Следующие несколько лет своей жизни Евдокия впоследствии вспоминала обрывочно, будто сквозь плотную пелену тумана, — настолько тяжёлыми, изматывающими и полными постоянного страха они оказались. Школу, где она преподавала, вскоре закрыли, здание переоборудовали под госпиталь, а сама Евдокия, недолго думая, освоила курсы медицинских сестёр и все последующие годы провела в бесконечной череде дежурств, перевязок и бессонных ночей у постелей раненых бойцов.

От Ярины первое время приходили короткие, торопливые письма — подруга оказалась в другом госпитале, значительно западнее, ближе к самой линии фронта, и в каждом её послании чувствовалась та же неукротимая жизненная сила, которая когда-то покорила Евдокию в тесной комнате студенческого общежития. Но с тысяча девятьсот сорок третьего года письма прекратились вовсе — и сколько Евдокия ни пыталась впоследствии разузнать судьбу подруги через различные инстанции, ответа так и не получила. Эта неизвестность легла на её сердце тяжёлым, незаживающим грузом, добавившись к и без того немалому списку потерь, которые ей довелось пережить за свою ещё не такую долгую жизнь.

О тётке Матрёне и её сыне Герасиме за все военные годы Евдокия не получила ни единой весточки — да и, признаться честно, особо не искала возможности связаться с людьми, чьи последние слова, брошенные ей вслед у порога приюта одиннадцать лет назад, до сих пор звучали в её памяти с прежней обжигающей ясностью.

Решение вернуться туда, откуда всё началось

Когда война наконец закончилась, оставив после себя разорённую, обескровленную страну и миллионы искалеченных судеб, Евдокии было уже двадцать четыре года — возраст, в котором большинство её ровесниц давно успели обзавестись семьями, детьми, устоявшимся бытом. Она же, отработав последние военные месяцы в госпитале, а затем ещё несколько лет в отдалённой сельской школе, куда её направили по распределению, продолжала жить в том самом одиночестве, которое сама выбрала для себя ещё в далёком детстве, дав себе клятву никогда больше не ждать чужой любви.

Но с каждым годом это добровольное одиночество давило всё сильнее — и однажды, получив известие о том, что учительская вакансия открылась именно в её родных краях, неподалёку от той самой деревни, где прошло её раннее, окутанное светом материнской любви детство, Евдокия приняла решение, которое ещё несколько лет назад показалось бы ей самой абсолютно немыслимым.

Она подала прошение о переводе — обратно, туда, откуда её когда-то с такой лёгкостью вычеркнула из своей жизни родная тётка.

Возвращение в деревню, полную старых теней

Путь до родных мест занял несколько дней — послевоенные дороги были разбиты, транспорт ходил нерегулярно, и Евдокия, сидя в тряском кузове очередного попутного грузовика, снова, как и много лет назад, куталась в старенькое пальто, вспоминая ту самую морозную декабрьскую дорогу, которая когда-то навсегда разлучила её с привычным миром детства.

Деревня, представшая перед ней спустя десять с лишним лет разлуки, оказалась разительно изменившейся — война не пощадила и эти отдалённые от линии фронта края, забрав немало мужских жизней, оставив вдовьи платки на головах женщин, некогда полных сил и надежд. Дом Матрёны Сидоровны на Песчаной косе, как выяснила Евдокия у местных жителей, стоял теперь заколоченным — сама Матрёна умерла ещё в сорок втором году от голодного тифа, а Герасим сгинул на фронте в первый же военный год, не оставив после себя ни семьи, ни доброй памяти.

Известие это не вызвало у Евдокии ни злорадства, ни особой скорби — лишь странное, почти отстранённое ощущение завершённости давней истории, начавшейся когда-то с холодного тёткиного взгляда у дверей приюта.

Одноглазый ведун из соседнего леса

О человеке, которого местные жители называли между собой то лесным колдуном, то ведуном, то просто «одноглазым», Евдокия впервые услышала уже в первые недели своей новой сельской жизни — причём услышала в тонах, полных суеверного трепета, смешанного с невольным уважением.

— Ты, Матвеевна, в лес одна не ходи, — предостерегала её пожилая соседка, у которой Евдокия сняла угол на первое время. — Там Захар обитает, знахарь наш лесной. Глаз ему на фронте выбило, да только силу свою он от этого не растерял, а, говорят, наоборот, приобрёл. Он и роды принимает, каких никто больше не берётся, и хвори лечит травами, каких в аптеке не сыщешь, да только людям всё едино боязно — мало ли, что у него там с этим глазом связано.

Евдокия, привыкшая за военные годы полагаться исключительно на медицинские знания, а не на деревенские суеверия, отнеслась к рассказам о лесном знахаре с изрядной долей скептицизма. Но судьба распорядилась так, что уже спустя несколько недель после переезда ей самой довелось близко познакомиться с человеком, о котором рассказывали столько противоречивых историй.

Встреча, изменившая всё

Захар, как выяснилось при личном знакомстве, оказался вовсе не тем пугающим лесным чудовищем, каким рисовало его деревенское воображение, а высоким, немногословным мужчиной лет тридцати с небольшим, чьё лицо, изуродованное шрамом на месте утраченного глаза, хранило в себе куда больше спокойного достоинства, чем отталкивающей жуткости.

Их знакомство произошло случайно — Евдокия, возвращаясь поздним вечером из соседнего села, где навещала больную ученицу, заблудилась в незнакомом лесу, и именно Захар, вышедший на её растерянные крики, вывел заплутавшую учительницу к дороге, ведущей обратно в деревню.

— Не бойтесь меня, — сказал он тогда, заметив, с каким напряжением она смотрит на его повреждённый глаз. — Люди много чего болтают, да только правда куда проще любых их выдумок.

Этот короткий разговор, произошедший на лесной тропе в сгущающихся сумерках, стал началом знакомства, которое постепенно, месяц за месяцем, перерастало во всё более глубокую привязанность. Захар, потерявший глаз на фронте в сорок втором году, вернулся в родные леса с твёрдым намерением жить в стороне от людской молвы, посвятив себя изучению трав, лесных премудростей и того самого целительского дара, о котором с суеверным придыханием рассказывали деревенские кумушки.

Евдокия же, впервые за долгие годы встретив человека, который не пытался ни использовать её, ни отвергнуть, а просто принимал такой, какая она есть, со всей её накопленной за годы одиночества настороженностью, постепенно начала позволять себе то, от чего когда-то отказалась навсегда, — доверие.

Свадьба, ставшая деревенской сенсацией

Известие о том, что молодая учительница, приехавшая из городского техникума, собирается замуж за лесного ведуна, разлетелось по округе быстрее любых других деревенских новостей. Мнения разделились самым решительным образом — одни искренне радовались за Захара, наконец нашедшего своё семейное счастье после стольких лет добровольного затворничества, другие же откровенно недоумевали, как образованная, культурная женщина может связать свою судьбу с человеком, окружённым столь мрачной репутацией.

Сама свадьба, состоявшаяся скромно, в узком кругу немногочисленных друзей и соседей, прошла без каких-либо мистических происшествий, вопреки суеверным ожиданиям некоторых особенно впечатлительных сельчан. Евдокия, стоя рядом с человеком, который своей спокойной силой и искренней заботой сумел растопить лёд, копившийся в её сердце с самого детства, впервые за долгие годы почувствовала себя по-настоящему дома — не в физическом смысле этого слова, а в куда более глубоком, эмоциональном понимании.

Двойня, потрясшая всю округу

Известие о беременности Евдокии, а вскоре и о том, что она ждёт сразу двоих детей, вызвало в деревне новую волну суеверных пересудов. Находились люди, всерьёз утверждавшие, что двойня — верный признак некой особой, потусторонней связи между Евдокией и её мужем-знахарем, будто сами лесные духи благословили их необычный союз двойным подарком.

Роды, принятые самим Захаром в их небольшой избе на опушке леса, прошли благополучно, несмотря на все тревожные предчувствия местных повитух, наотрез отказавшихся помогать «колдовской» семье. На свет появились мальчик и девочка, крепкие, здоровые, с материнскими зелёными глазами и отцовским спокойным, изучающим взглядом.

Вся округа, ещё недавно наблюдавшая за необычным браком с изрядной долей суеверного трепета, постепенно смягчилась, видя, с какой искренней нежностью молодая семья заботится о своих детях. А сама Евдокия, глядя на спящих в колыбели близнецов, часто вспоминала ту самую морозную декабрьскую дорогу и слова, брошенные ей вслед тёткой Матрёной — слова, которые когда-то казались приговором, а обернулись, в конечном счёте, лишь первым, самым трудным шагом на долгом пути к тому настоящему, выстраданному счастью, которое она в итоге сумела построить своими собственными руками, камень за камнем, как и обещала себе много лет назад, стоя одна у ледяной стены приютского коридора.