Кузнец, Что Похоронил Жену Своими Руками

 

Кузнец, Что Похоронил Жену Своими Руками, и Ночь, Когда Соседский «Барон» Пришёл на Погост с Заступом

Стена из красного кирпича

Ноябрьские сумерки опускались на посёлок Затонье густой синевой, и Фрол Аникеевич Бортников, стоя у покосившегося забора, разглядывал соседскую стену — новую, из тёмного кирпича, вымахавшую за одно лето на добрых три метра, увенчанную коваными пиками, точно крепостной вал. С тех пор как за стеной поселился новый хозяин, двор Фрола погрузился в вечную тень, а сам он всё чаще ловил себя на мысли, что не может отделаться от гнетущего чувства — будто рядом с ним завёлся зверь, притворяющийся человеком.

Соседа звали Аристарх Валерианович Гронский, и местные бабы за глаза величали его не иначе как «барон» — за манеру держаться, за чёрный внедорожник, за холёные руки, никогда не знавшие мозолей. Поговаривали, будто он занимает высокую должность в областной прокуратуре губернского города Верхнеозёрска и наезжает в поместье лишь по выходным.

До слуха Фрола долетали обрывки чужого разговора — женский голос, дрожащий от слёз, умолял о чём-то, мужской баритон отвечал холодно, с ленивым презрением.

— Ты обещал жениться, Аристарх! — всхлипывал женский голос.

— Я ничего никому не обещал, — процедил Гронский. — Убирайся, пока охрану не кликнул.

Фрол вздохнул и вогнал лопату в мёрзлую землю. Через минуту калитка соседа скрипнула, и по раскисшей дороге почти побежала молодая женщина, кутаясь в серый платок. Он вздрогнул, узнав Дарью — младшую сестру своей покойной жены.

Могила, вырытая вдовцом

Жена Фрола, Марфа, умерла тремя годами ранее в родах, вместе с их нерождённым сыном — врачи районной больницы опоздали остановить кровотечение. Он тогда рухнул в чёрную яму беспробудного пьянства, из которой выбрался лишь спустя год, когда однажды во сне она пришла к нему — бледная, в голубом платье, — и сказала лишь одну фразу: «Крест мой покосился, Фролушка. Совестно тебе».

С того дня он не брал в рот ни капли. Сам выковал ажурную ограду для её могилы — он был кузнецом, руки его помнили ремесло с юности, — заказал памятник из серого гранита и каждое воскресенье приходил на погост, разговаривая с женой, как с живой.

Дарья тогда, сразу после похорон, приходила чаще всех — вытряхивала пустые бутылки, кричала, плакала, пыталась достучаться до отчаявшегося вдовца. Видеть её теперь, спустя годы, выходящей из ворот «барона», было для Фрола мучительно, будто прошлое насмехалось над ним.

Больше он Дарью не встречал — прошёл слух, что она уехала в Верхнеозёрск. А в конце того же года разнеслась другая весть, страшная: Дарья умерла родами, в том же самом отделении, где не спасли когда-то Марфу. Ребёнок родился, но врачи сказали — недоношенный, слабый, не выживет.

Фрол тогда не придал этому значения — мало ли трагедий на свете. Пока не наступила ночь на первое мая.

Ночной звук со стороны погоста

День рождения Марфы Фрол справлял на кладбище каждый год, невзирая на суеверия местных старух, твердивших, что тревожить мёртвых в праздник — грех. В тот вечер, возвращаясь с погоста с пустой корзинкой из-под тюльпанов, он услышал странный звук — глухой, влажный шлепок земли, доносившийся из дальнего, заброшенного угла кладбища, где хоронили безымянных и неопознанных.

Он замер за старой берёзой, не дыша. В сумерках, у свежевырытой ямы, стоял человек с заступом в руках — высокая, статная фигура в дорогом пальто. Гронский. «Барон» тяжело дышал, отбрасывая землю, а рядом, на расстеленной клеёнке, лежал свёрток — маленький, шевелящийся, издающий слабый, придушенный писк.

Сердце Фрола ухнуло вниз. Он не сразу поверил своим глазам — думал, показалось, что это кот или щенок. Но писк повторился, тонкий, безошибочно человеческий, и Гронский, не колеблясь ни секунды, бросил свёрток в яму и взялся снова за заступ, чтобы забросать его землёй.

Фрол не помнил, как оказался рядом. Тело действовало быстрее разума — кузнечная сила, годами копившаяся в руках, обрушилась на плечо «барона», отшвырнув его прочь от ямы.

— Ты что творишь, ирод?! — прохрипел Фрол, падая на колени у края могилы и разгребая землю голыми руками.

Заступ против человека, которому нечего терять

Гронский, поднявшись, отряхнул пальто с ленивым, почти скучающим презрением, будто его застали за пустяковой неловкостью, а не чудовищным преступлением.

— Не лезь не в своё дело, кузнец, — процедил он, поднимая заступ. — Тебя это не касается.

— Ребёнок живой! — крикнул Фрол, извлекая из земли свёрток и прижимая его к груди. Маленькое существо, синюшное от холода и удушья, слабо дёрнулось и снова издало писк — тихий, но живой. — Ты живого младенца хотел закопать, тварь!

— Незаконнорождённый выродок, — Гронский шагнул ближе, замахиваясь заступом. — Мать умерла родами, ребёнок нежизнеспособный — так в справке и написали, врач за деньги что угодно подпишет. У меня жена в Верхнеозёрске, дети взрослые, карьера. Мне только огласки не хватало.

Фрол медленно поднялся, не выпуская свёртка из рук, и его лицо, изборождённое годами горя, вдруг сделалось страшным — таким, каким его не видел никто со дня похорон Марфы.

— Дарья, — прошептал он, глядя на «барона» с внезапно нахлынувшим пониманием. — Это дочь Дарьи. Моей свояченицы.

— А хоть бы и так, — фыркнул Гронский, но в глазах его впервые мелькнула тень неуверенности — он видел перед собой не испуганного деревенского мужика, а человека, у которого уже нет ничего, что можно было бы отнять или потерять. — Отдай ребёнка и проваливай, кузнец, не доводи до греха. Я в прокуратуре не последний человек, тебя за нападение на должностное лицо сгною.

— Ты сегодня закопал живого человека, — тихо, страшно сказал Фрол. — Мне терять нечего, Аристарх Валерианович. Я свою жену своими руками похоронил, оплакал, простил себе всё, что мог не простить. А тебе — не прощу.

Тётя Поля и решение старой ведьмы

Заступ Гронского обрушился первым, но Фрол, кузнец с руками, что гнули железо, перехватил древко на лету и одним рывком выдернул оружие из холёных пальцев «барона». Тот отшатнулся, бледнея, — впервые, кажется, за долгие годы столкнувшись с силой, которую не купишь и не запугаешь должностью.

— Убивать я тебя не стану, — Фрол отбросил заступ в сторону, всё ещё прижимая к груди затихающего младенца. — Но ты сейчас пойдёшь со мной в участок, в Затонье, и расскажешь всё, как было. А не пойдёшь — я сам отнесу этого ребёнка в область, к журналистам, к прокурору повыше тебя, и покажу свежую могилу с твоими следами.

В этот момент из темноты, опираясь на клюку, выступила тётя Поля — старуха, которую в посёлке считали то ли ведьмой, то ли святой, жившая на самом краю кладбища в маленькой сторожке.

— А я всё видала, соколики, — проскрипела она, буравя обоих мужчин выцветшими, но зоркими глазами. — Второй месяц примечаю, как «барон» на погост зачастил, всё чего-то высматривает, вынюхивает. А намедни в район ездила, к куму своему, фельдшеру. Он мне и сказал — не было в справке о смерти Дарьи ничего про мёртворождённого. Живой ребёнок родился, здоровый, только слабенький чуток. А вот куда делся — то полдня как из роддома исчез, будто и не рождался.

Гронский, услышав это, дёрнулся было бежать, но тётя Поля, неожиданно проворная для своих лет, преградила ему путь клюкой.

— Не мельтеши, барин. Соседи твои, чай, не слепые. Весь Затонье знает, как ты Дарью Митрофановну обхаживал, а после бросил, когда та тяжёлая ходить стала. А в роддоме у тебя, видать, свои люди — заплатил, чтобы справку подделали, ребёнка выкрали и тебе привезли, дабы от греха избавиться по-тихому.

Правда, всплывшая на рассвете

К утру в Затонье прибыл участковый, а следом — следователь из района, поднятый по звонку фельдшера, кума тёти Поли. Младенца, девочку, срочно доставили в районную больницу — переохлаждение и лёгкая асфиксия, но врачи, борясь всю ночь, сумели её выходить.

Гронский, поначалу пытавшийся давить связями и должностью, сломался быстро, едва понял, что дело получило огласку и замять его не выйдет — слишком много свидетелей, слишком явные следы. Он признался: Дарья, узнав о беременности, приехала к нему требовать помощи, но он, боясь скандала перед женой и коллегами по прокуратуре, организовал через знакомого врача в частной клинике подмену документов — якобы мёртворождённый ребёнок, а на деле — живая девочка, которую он собирался тайно избавить, закопав на заброшенном участке старого кладбища, куда, по его расчёту, никто не заглядывал вечерами.

Дарья же, как выяснилось следствием позже, действительно умерла — не от родов, а от осложнений, вызванных тем самым недобросовестным врачом, спешившим замять дело и выпроводить роженицу из клиники поскорее.

— Она мне не помеха больше была, — глухо признавался Гронский на допросе, и в голосе его не было раскаяния, лишь досада пойманного зверя. — А ребёнок — живое напоминание о моей ошибке. Я хотел, чтобы всё исчезло, будто не было вовсе.

Новая жизнь под кузнецовым кровом

Врач из частной клиники, получивший от Гронского щедрую взятку за подложные документы, был арестован в тот же день; дело о хищении новорождённых, к ужасу губернской прокуратуры, потянуло за собой ещё несколько похожих случаев за последние годы — оказалось, «барон» действовал не в первый раз, избавляясь от неудобных последствий своих связей.

Фрол, месяц спустя навещая девочку в больнице, каждый раз чувствовал, как в груди, там, где годами жила лишь пустота после смерти Марфы и их нерождённого сына, разгорается непривычное, почти забытое тепло.

— Оформляй опекунство, Фролушка, — тихо сказала ему тётя Поля, провожая на автобус до района в очередной раз. — Дарья тебе не чужая была, свояченица родная. И девочка эта — родная кровь твоей Марфы, считай, по свойству. Не оставляй её казённым людям на воспитание, я же вижу, как у тебя сердце к ней тянется.

Он последовал совету. Через полгода бюрократической волокиты, при поддержке участкового и следователя, которым сам факт спасения ребёнка казался достаточным доказательством пригодности кузнеца в опекуны, Фрол оформил документы и принёс девочку — крепкую уже, розовощёкую — в свой дом.

Он назвал её Марьяной, в честь покойной жены и её сестры разом, и, укладывая девочку спать в самодельной, выкованной собственными руками колыбели, впервые за долгие годы не пошёл вечером на погост — просто сидел у окна, глядя, как за красной кирпичной стеной, теперь опустевшей, гаснут последние сумеречные краски, и думал, что жизнь порой возвращает то, что, казалось, отняла безвозвратно, — просто в форме, которую сразу не разглядишь.