Зинаида и запретная любовь

 

Зинаида и запретная любовь: история одного позорного побега, о котором судачил весь колхоз

Часть первая. Немой вопрос отца

Миска разбилась о половицы с сухим, коротким треском, и черепки брызнули в разные стороны, как испуганные воробьи. Зинаида смотрела на них, не решаясь поднять глаз на отца. Ей казалось, что если она сейчас встретится с ним взглядом, он прочтет в ее лице всё — до последней постыдной мысли.

— Ну? — Тихон Прохорович не повысил голоса, но именно эта тихая настойчивость пугала дочь больше всякого крика. — Молчишь. Стало быть, есть кто.

— Батя, я... — Зина наклонилась, торопливо собирая осколки, лишь бы занять руки. — Показалось тебе. Нет никого.

— Меня, дочка, тридцать лет на этой земле не проведешь. — Он поднялся из-за стола, тяжело опираясь на него ладонями. — У тебя на щеках то румянец играет, то бледность, будто хворь какая. Ты по ночам не спишь, я слышу — половицы под тобой скрипят до третьих петухов. Девка, которая от жениха видного отказывается, либо дура набитая, либо сердцем уже занята. А ты у меня отродясь дурой не была.

Зинаида молчала, прижимая к груди осколки. В печи потрескивали поленья, и этот привычный, уютный звук казался сейчас насмешкой над тем смятением, что творилось в ее душе.

— Ладно, — вздохнул отец, махнув рукой. — Не хочешь говорить — не говори. Только помни: тайное всегда наружу выходит, рано ли, поздно ли. И дай Бог, чтобы твоя тайна не оказалась такой, что стыда потом не оберешься.

Он вышел, хлопнув дверью, а Зина опустилась на лавку и наконец позволила себе то, что сдерживала весь вечер, — слезы хлынули сами собой, горячие, злые, бессильные.

Часть вторая. Как всё начиналось

А началось это два года назад, весной, когда старшая сестра Зинаиды, Прасковья, привела в дом жениха — statного, немногословного Егора Кузьмича, счетовода из соседнего района. Егор приехал в их колхоз по служебной надобности — проверять амбарные книги да считать трудодни, — да так и остался, очарованный бойкой, звонкоголосой Прасковьей.

Зина тогда была семнадцатилетней девчонкой, тонкой, как ивовый прутик, и никто в семье не принимал ее всерьез — так, младшая, вечно с книжкой в углу да с думами о чем-то своем. На свадьбе старшей сестры она стояла в подружках, в перешитом мамином платье, и, разливая гостям квас, случайно встретилась взглядом с женихом.

Егор посмотрел на нее — просто, без всякой задней мысли, — и вдруг улыбнулся так тепло, так по-доброму, что у Зинаиды екнуло сердце, будто в грудь ей плеснули кипятком. Она тогда не придала этому значения. Мало ли отчего сердце екает — от волнения свадебного, от духоты в избе, от лишней рюмки наливки, которую украдкой попробовала за печкой.

Но потом Егор стал часто наведываться — то по делам, то просто погостить у молодой жены. И каждый раз, когда он входил в дом, у Зины начинало звенеть в ушах, а руки сами собой принимались за какое-нибудь дело — только бы не стоять столбом, только бы не выдать себя нелепым, глупым молчанием.

Он был добрым к ней — по-родственному, как к младшей сестре жены. Учил ее решать задачки по арифметике, которые не давались в школе. Приносил из района книжки — то Пушкина потрепанного, то журнал с картинками дальних городов. Однажды, когда Зина упала с телеги и разбила коленку, он сам, без лишних слов, промыл ей рану самогоном и перевязал чистой тряпицей, а она сидела, кусая губы не столько от боли, сколько от того, что его пальцы касались ее ноги, и это прикосновение отзывалось где-то внутри непозволительным, стыдным жаром.

Она гнала от себя эти мысли, как гонят назойливую муху. Убеждала себя, что это просто благодарность, просто уважение к умному, доброму человеку. Но чувство росло, как сорная трава, которую ни пропалывай — оно все равно пробивается сквозь любую почву.

Часть третья. Признание, которого не должно было быть

Осенью прошлого года случилось то, чего Зина боялась и одновременно втайне желала больше всего на свете.

Прасковья тогда гостила у родни в соседней деревне, уехав на неделю с новорожденным племянником — здоровье младенца было слабым, и старуха-повитуха посоветовала свежий воздух да козье молоко. Егор остался один в их с сестрой избе, а Зинаида, как назло, пришла туда занести крынку сметаны, которую заказывала Прасковья перед отъездом.

Дверь была не заперта. Егор сидел за столом, склонившись над бумагами при свете керосиновой лампы, и вид у него был усталый, осунувшийся.

— Зинаида? Ты чего в такой час? — Он поднял голову, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на радость, тут же спрятанное за обычной вежливостью.

— Сметану принесла, Прасковья Игнатьевна велела, — пробормотала девушка, ставя крынку на стол. Руки у нее дрожали.

— Спасибо. Присядь, чаю выпей, чего ж бежать сразу. Одному тут скучновато без хозяйки.

Она осталась. И этот вечер за чаем, при свете лампы, с разговорами о всяких пустяках — о новой заводской технике, о книге, которую он читал, о ее мечтах уехать когда-нибудь учиться в город, — этот вечер стал для нее одновременно самым счастливым и самым мучительным в жизни.

Когда она уже собиралась уходить, Егор вдруг взял ее за руку — просто, чтобы попрощаться, — и задержал эту руку в своей чуть дольше, чем следовало. Их взгляды встретились, и в тишине избы, нарушаемой лишь потрескиванием фитиля, между ними пробежало что-то настолько явное, настолько неоспоримое, что оба замерли, боясь пошевелиться.

— Зина, — тихо произнес он, и в голосе его была такая мука, что у девушки перехватило дыхание. — Тебе лучше уйти. Сейчас же.

— Почему? — прошептала она, хотя прекрасно понимала почему.

— Потому что я не должен был... — Он отпустил ее руку, отвернулся к окну. — Потому что ты сестра моей жены. Потому что то, что я чувствую, когда ты рядом, — это грех, за который нет прощения. Уходи, прошу тебя. Пока я не наделал беды.

Зинаида убежала домой той ночью, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и кочки, и плакала так, как не плакала даже на похоронах матери. Она поняла тогда две страшные вещи разом: что любит женатого мужчину, мужа родной сестры, — и что он тоже любит ее.

Часть четвертая. Жизнь во лжи

С того вечера минул почти год. Зина и Егор виделись редко — на семейных обедах, на праздниках, — и каждый раз оба вели себя так натянуто-вежливо, так подчеркнуто равнодушно, что Прасковья однажды даже пошутила: "Что вы, как чужие люди, сторонитесь друг друга? Egop, ты б хоть с сестрицей моей словом перекинулся, а то она от тебя шарахается, как от волка".

Если бы Прасковья знала, чего стоило Зинаиде это "равнодушие"! Каждую встречу она репетировала заранее — как будет держаться, куда смотреть, что говорить, лишь бы ни жестом, ни взглядом не выдать бушующего внутри пожара. А ночами, оставшись одна, она давала волю тому, что прятала днем, — и подушка ее не раз бывала мокрой от слез, о которых никто в доме не догадывался.

Она отказывала всем женихам, каких только сватали в их доме, — и Григорию, и другим, что были до него, — не потому что искала принца из сказки, как язвил Матвей Ильич, а потому что знала: выйти замуж за нелюбимого, живя рядом с любимым, но недоступным, — значит обречь себя на пожизненную муку, растянутую на десятилетия.

Отец не понимал этого упрямства и всё чаще грозился, что терпение его небезгранично, что своевольную дочь пора выдать замуж хоть силой, для ее же блага.

А тем временем в самой Зинаиде зрело решение, которое созревало медленно, мучительно, как нарыв, — решение, что она больше не может так жить. Не может видеть Егора на семейных застольях и притворяться. Не может смотреть, как Прасковья, ничего не подозревая, ласково поправляет ему воротник рубахи. Не может изо дня в день носить в себе эту отравляющую двойную жизнь.

Часть пятая. Ночь перед побегом

В ту самую ночь, после разговора с отцом о разбитой миске, Зинаида не сомкнула глаз. Она лежала на своей лавке, укрывшись лоскутным одеялом, и смотрела в темный потолок, слушая, как за печкой возится сверчок.

К утру решение было принято. Она не могла остаться в родном доме, где рано или поздно правда всё равно выплыла бы наружу — по обмолвке, по взгляду, по случайности, каких в тесной деревенской жизни не избежать. Не могла обречь сестру на позор и разбитое сердце, а Егора — на выбор между долгом и чувством, который разрушил бы либо его семью, либо его самого.

Оставался единственный выход — уйти. Уехать далеко, туда, где никто не знает ни ее, ни ее позорной, недозволенной любви, где она сможет начать жизнь заново, без оглядки на осуждающие взгляды соседей и укоризненные вздохи отца.

Она собрала котомку тайком, при свете луны, — сменную рубаху, кусок хлеба, немного денег, что скопила, продавая на базаре вышитые рушники. В котомку легла и та самая книжка Пушкина, что когда-то подарил ей Егор, — единственная память, которую она позволила себе взять с собой.

Перед самым рассветом Зинаида в последний раз обошла родную избу, коснулась ладонью выскобленного добела стола, за которым выросла, погладила бок беленой печи. В сенях, накинув на плечи старый мамин платок, она на мгновение замерла у двери в комнату, где спала Прасковья с младенцем и — за перегородкой — Егор.

Она не пошла прощаться. Не потому что не хватило смелости, а потому что боялась: один взгляд на спящего Егора, и решимость ее рассыплется, как те черепки разбитой миски.

Часть шестая. Побег и то, о чем судачил колхоз

Когда рассвет только-только тронул край неба нежной розовой полосой, Зинаида уже шагала по проселочной дороге прочь от родного села, в сторону станции, до которой было верст пятнадцать пешего хода.

Утром, когда обнаружилась пропажа, в доме поднялся переполох. Тихон Прохорович обежал соседей, расспрашивал, не видел ли кто дочь, и к полудню весть о ее исчезновении облетела весь колхоз. Пошли пересуды — злые, любопытные, охочие до чужого горя: сбежала, мол, от бедности отцовской, не захотела в колхозе горбатиться, поехала счастья в городе искать; а иные шептались похуже — будто спуталась с заезжим агитатором, что квартировал у Матрены на прошлой неделе.

Только два человека в целом селе знали правду или хотя бы догадывались о ней. Прасковья, перебирая после отъезда сестры ее опустевший сундучок, наткнулась на клочок бумаги, оброненный впопыхах, — на нем неровным, взволнованным почерком было выведено имя, которое она не должна была там увидеть. И Егор, который в то утро, узнав о побеге Зинаиды, вышел во двор, долго стоял, глядя на дорогу, по которой она ушла, и на лице его было написано такое отчаяние, что если бы кто-то из соседей всмотрелся повнимательнее, не составило бы труда обо всём догадаться.

Но соседи не всматривались — они предпочитали судачить о бедности да о заезжих агитаторах, ведь правда, спрятанная в сердцах троих людей, была куда более постыдной и куда более печальной, чем любые деревенские сплетни.

А Зинаида в это самое время сидела на жесткой деревянной лавке в общем вагоне, прижимая к груди котомку, и смотрела в окно на убегающие назад поля, не зная, что ждет ее впереди, — но твердо зная одно: она не оглянется назад, что бы ни случилось. Позади оставалась вся ее прежняя жизнь — отчий дом, сестра, любовь, которой не суждено было сбыться, — и с каждой верстой, отделявшей ее от родного села, боль в груди становилась всё глуше, уступая место робкой, едва теплящейся надежде на новую судьбу.