Встреча с матерью
Взрослая кобра, расправив огромный капюшон, смотрела на меня сверху немигающим, холодным взглядом, и я обмер, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, а рука сама собой замерла на полпути к очередной галете, зажатой в пальцах.
Змея была действительно огромной — метра полтора в длину, не меньше, с толстым, мускулистым телом, покрытым тёмной, почти чёрной чешуёй с редкими светлыми пятнами. Она покачивалась над расщелиной, где копошились её детёныши, и её раздутый капюшон казался мне в тот момент огромным, как парус.
— Тихо, тихо, — прошептал я, сам не зная, кому — себе или ей. — Я ничего плохого не делаю. Я их кормлю, видишь?
Кобра, будто и вправду понимая человеческую речь, замерла, продолжая внимательно следить за каждым моим движением своими немигающими глазами. Я медленно, стараясь не делать резких жестов, положил остаток галеты на землю перед норой и так же медленно попятился назад, не отводя взгляда от готовой к броску змеи.
Молчаливое соглашение
С того дня между мной и матерью-коброй установилось что-то вроде негласного, хрупкого соглашения. Она больше не бросалась в атаку, если я двигался медленно и не приближался слишком близко к самой норе, а лишь оставлял еду на некотором расстоянии. Со временем она даже перестала раздувать капюшон при моём появлении, ограничиваясь настороженным, но уже не таким угрожающим наблюдением из тени расщелины.
— Слушай, Лёха, ты точно спятил, — качал головой Серёга, наблюдая, как я в очередной раз возвращаюсь от нехитрого змеиного логова целым и невредимым. — Ладно, детёныши тебя терпят, привыкли. Но мамаша-то её взрослая, ядовитая, с такой шутки плохи. Она ж не собака, привязанности не понимает.
— А по мне так, понимает, — упрямо возражал я. — Она же видит, что я не трогаю её выводок, только кормлю. Животные тоже разбираются, кто враг, а кто нет.
Серёга лишь безнадёжно махал рукой, привыкший за месяцы совместной службы к моим чудачествам, но продолжал беспокоиться, регулярно напоминая об опасности подобной «дружбы».
Тревожное затишье
Зима восемьдесят седьмого — восемьдесят восьмого выдалась особенно напряжённой. Разведка докладывала о подозрительной активности душманов в соседних ущельях, участились ночные обстрелы, а командование заставы, старший лейтенант Воронов, ходил мрачнее тучи, ожидая крупного нападения.
В один из особенно морозных вечеров, когда мы с несколькими сослуживцами дежурили в окопах на дальнем краю заставы, до нас донёсся отдалённый, но безошибочно узнаваемый звук выстрелов со стороны ущелья, откуда, по данным разведки, могла двигаться группа противника.
— Тревога! — заорал дежурный, и застава мгновенно ожила лихорадочной суетой — солдаты хватали оружие, занимали заранее оговорённые позиции, готовясь отразить возможную атаку.
Ночной штурм
Атака началась внезапно, около трёх часов ночи — душманы, воспользовавшись особенностями горного рельефа, сумели подобраться значительно ближе к позициям заставы, чем предполагала разведка, и открыли шквальный огонь практически в упор.
В той суматохе боя, когда трассирующие пули прорезали ночную темноту, а разрывы гранат сотрясали землю под ногами, я оказался отрезанным от основной группы сослуживцев — меня отбросило взрывной волной ближе к тому самому склону, где находилась расщелина с кобрами, а путь к своим оказался перекрыт наступающими душманами.
Двое сослуживцев, оказавшихся неподалёку от меня, — Витька Самойлов и Гриша Ковтун, оба совсем молодые пацаны, ещё моложе меня самого, — попытались пробиться к основной позиции, но короткая, яростная перестрелка оборвала обе их жизни буквально за считаные секунды.
Момент отчаяния
Оставшись в одиночестве под шквальным огнём, прижавшись спиной к каменистому склону в непосредственной близости от расщелины со змеиным логовом, я понимал: следующая очередь неминуемо настигнет и меня, если я не найду укрытия понадёжнее. Но вокруг простиралось лишь открытое, простреливаемое пространство, а единственным относительным укрытием оставался тот самый камень над расщелиной.
Именно в этот момент, когда один из душманов, заметив меня в свете осветительной ракеты, начал разворачивать автомат в мою сторону, произошло то, во что до сих пор трудно поверить даже мне самому, непосредственному участнику событий.
Кобра, закрывшая собой
Из расщелины, потревоженной грохотом близких разрывов, стремительно выползла мать-кобра — та самая огромная, полутораметровая змея, к которой я так долго и осторожно приучал себя приближаться. Она метнулась не в сторону, спасаясь от опасности, как поступило бы любое здравомыслящее живое существо, а прямо ко мне, к моим ногам, оказавшись между мной и приближающимся стрелком.
Расправив капюшон во всю ширину, она издала то самое низкое, вибрирующее шипение, которое я уже слышал прежде, и, к моему полнейшему изумлению, метнулась именно в сторону душмана, отвлекая его внимание неожиданным, резким движением.
Стрелок, явно не ожидавший подобного вмешательства, на долю секунды отвлёкся, переводя ствол автомата в сторону внезапно появившейся змеи, и этой доли секунды хватило, чтобы я, воспользовавшись замешательством противника, откатился за ближайший валун, избежав прямого попадания.
Жертва
Короткая очередь, предназначавшаяся мне, обрушилась на кобру, разорвав её тело буквально пополам. Змея, которую я кормил долгие месяцы, разговаривал с ней, как с живым собеседником, погибла мгновенно, приняв на себя предназначавшийся мне удар.
Я не могу объяснить рационально, почему именно в тот критический момент кобра бросилась именно ко мне, а не скрылась в поисках собственного спасения, как поступило бы обычное дикое животное, повинуясь инстинкту самосохранения. Может быть, взрыв гранаты неподалёку спугнул её именно в мою сторону чисто случайно. А может быть — и в это я предпочитаю верить до сих пор, спустя десятилетия после того страшного боя, — она действительно узнавала во мне не врага, а того странного человека, что месяцами приносил еду её выводку, не причиняя вреда.
Спасение
Воспользовавшись этой драгоценной паузой, я сумел добраться до ближайшего укрытия, а вскоре подоспевшее подкрепление с основной позиции заставы отбило атаку душманов, вынудив их отступить обратно в ущелье с существенными потерями.
Из всей группы, оказавшейся в той ночной перестрелке отрезанной от основных сил, выжил только я один. Витька и Гриша, мои товарищи по заставе, погибли в первые же минуты боя, так и не успев найти надёжного укрытия.
После боя
Наутро, когда бой окончательно стих, а санитары занимались ранеными и погибшими, я вернулся к той самой расщелине, где произошли трагические события прошедшей ночи. Тело кобры так и лежало на прежнем месте, а из глубины расщелины доносилось встревоженное шипение оставшихся без матери детёнышей.
Серёга, разыскавший меня спустя некоторое время после боя, застал странную картину — я сидел на корточках перед разорённым логовом, механически подкладывая последние остатки сухого пайка к выходу из норы, где всё ещё копошился осиротевший выводок.
— Лёха, ты как? — осторожно спросил он, заметив моё отрешённое, потрясённое состояние.
— Она меня спасла, Серёга, — произнёс я тихо, не отрывая взгляда от мёртвой змеи. — Она специально бросилась под пули, чтобы отвлечь того душмана. Ты можешь в это поверить?
Серёга долго молчал, вглядываясь то в моё лицо, то в неподвижное тело кобры, а затем произнёс неожиданно серьёзно, без привычных шуток и подколок:
— Знаешь, после того, что я видел этой ночью, я готов поверить во что угодно.
Дальнейшая судьба выводка
В последующие недели, несмотря на всеобщее недоумение сослуживцев, я продолжал регулярно навещать оставшихся без матери детёнышей, стараясь хоть немного облегчить их выживание в суровых условиях горной заставы. Со временем подросшие змеи разошлись каждая своим путём, как это обычно происходит в дикой природе, но тот единственный, необъяснимый момент их материнской жертвы навсегда остался в моей памяти как одно из самых необъяснимых и потрясающих переживаний за всю службу.
Заключение
Спустя годы после демобилизации, вспоминая ту холодную памирскую ночь, я так и не нашёл рационального объяснения произошедшему — быть может, чистая случайность взрывной волны, вспугнувшей испуганное животное именно в мою сторону, а быть может, нечто куда более глубокое и необъяснимое в природе живых существ, способных, вопреки инстинкту самосохранения, отвечать благодарностью на проявленную заботу.
Как бы то ни было, я точно знаю одно: в ту ночь, когда пали два моих молодых, необстрелянных товарища, меня заслонила собой не человеческая рука, а хладнокровная, казалось бы, ядовитая змея — то самое существо, над дружбой с которым потешался весь взвод, считая меня безумцем. И эту историю, какой бы неправдоподобной она ни казалась случайным слушателям, я буду помнить и рассказывать до конца собственных дней, отдавая дань памяти той удивительной, необъяснимой кобре, которую мы называли просто матерью выводка.
Комментарии
Отправить комментарий