Люся согласилась на фиктивный брак

 

Пропавший класс 1989 года нашёлся спустя 35 лет: выжившая рассказала следователю то, во что невозможно было поверить

Андрей закрыл блокнот на несколько секунд, пытаясь совладать с внезапно охватившим его волнением. За пятнадцать лет службы он повидал немало тяжёлых дел, но ни одно из них не начиналось с того, что перед ним, вцепившись в больничное одеяло, лежала женщина, которую официально считали пропавшей без вести — и мёртвой — уже тридцать пять лет.

— Соломия, — тихо произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё сжималось от предчувствия чего-то, чему он пока не мог найти объяснения. — Расскажите мне всё, что помните. Медленно, по порядку.

Женщина закрыла глаза, будто собираясь с силами, а затем начала говорить — сбивчиво, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание, но с той пугающей ясностью, с какой люди обычно вспоминают события, намертво впечатавшиеся в память.

Она рассказала, что в тот день, тридцать пятого мая тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, их класс отправился с учительницей в лес на весеннюю экскурсию — обычное дело для того времени, шумная компания двенадцатилетних детей, корзинки для гербария, разговоры и смех. Они углубились в лес дальше, чем планировали, увлёкшись поиском какого-то редкого растения, которое учительница хотела показать классу.

— А потом мы вышли на поляну, которой не должно было там быть, — прошептала Соломия. — Понимаете? Мы знали этот лес, ходили туда десятки раз. Но этой поляны никогда не было.

Андрей молча слушал, не перебивая, хотя каждое слово женщины всё сильнее противоречило элементарной логике.

Соломия рассказала, что земля на поляне была странной — слишком мягкой, будто пружинила под ногами, а трава — неестественно яркой для того сезона. Учительница, Валентина Игоревна, пыталась вывести детей обратно, но тропинка, по которой они пришли, будто растворилась среди деревьев. Класс кружил по лесу несколько часов, пока не набрёл на пологий склон, ведущий вниз, в подобие оврага — только необычно широкого и глубокого, каких в этих местах прежде никто не видел.

— Валентина Игоревна сказала, что нужно спуститься, чтобы найти дорогу вдоль ручья, — продолжала Соломия. — Мы спустились. И тогда всё изменилось.

Она замолчала так надолго, что Андрей уже собирался мягко напомнить о себе, но женщина вдруг заговорила снова, гораздо тише прежнего.

— Внизу было светло. Не как днём — по-другому. Свет шёл будто отовсюду сразу, и не было теней. Мы стояли не в лесу, а в каком-то... пространстве. Огромном, без конца и края, но со стенами — хотя я не могу объяснить, как одновременно может быть и то, и другое.

Андрей, не веря собственным ушам, тем не менее продолжал записывать каждое слово. Он повидал достаточно людей, перенёсших тяжёлые травмы, включая тех, чья психика после длительной изоляции создавала самые причудливые ложные воспоминания. Но что-то в поведении Соломии — её физическое состояние, характерные повреждения, полное отсутствие признаков современной жизни, обнаруженное при осмотре, — не укладывалось ни в одну привычную картину.

— Сколько времени вы там провели? — спросил он наконец.

— Я не знаю, — покачала головой Соломия. — Там не было ни дня, ни ночи. Мы пытались считать, сначала по сну, потом... потом перестали, потому что сон тоже стал странным. Иногда казалось, что прошло несколько недель. Иногда — что несколько лет.

Она рассказала, что поначалу дети держались вместе, испуганные, но не теряющие надежды выбраться, а учительница пыталась организовать поиски выхода, методично исследуя пространство, которое, казалось, само менялось при каждой новой попытке его исследовать. Коридоры, которые вчера вели в одну сторону, сегодня оказывались тупиками. Комнаты — если это можно было так назвать — то появлялись, то исчезали.

— А потом начали пропадать люди, — сказала Соломия, и голос её впервые дрогнул по-настоящему. — Не убегать, не теряться — просто пропадать. Ты поворачиваешься, а человека, который секунду назад стоял рядом, больше нет. Просто нет, и всё, будто его никогда и не существовало.

Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок, вопреки всему профессиональному скептицизму, накопленному за годы службы.

— Сколько человек пропало таким образом?

— Почти все, — прошептала Соломия. — К концу нас осталось всего трое. Я, мальчик по имени Тарас и Валентина Игоревна. Мы держались друг за друга, буквально — за руки, боясь хоть на секунду разомкнуть их.

Она рассказала, что в какой-то момент — она снова не могла сказать, сколько времени прошло, — они наткнулись на нечто похожое на склон, ведущий вверх, к свету совершенно иного оттенка, чем тот, что окружал их всё это время. Валентина Игоревна велела детям идти первыми, сказав, что догонит их следом.

— Она не догнала, — тихо сказала Соломия. — Мы с Тарасом карабкались вверх, и я слышала её голос позади, всё тише и тише. А потом обернулась — и там уже никого не было. Ни Тараса, ни склона позади меня. Только я, одна, на тропинке в обычном лесу.

Андрей молчал, не зная, как реагировать на услышанное, чувствуя одновременно профессиональную потребность искать рациональное объяснение и растущее, необъяснимое ощущение, что перед ним говорит абсолютную правду — по крайней мере, ту правду, какой она её видела и пережила.

На следующий день, вооружившись архивными картами тысяча девятьсот восемьдесят девятого года и показаниями Соломии, поисковая группа отправилась в тот участок леса, который она описала. Много часов поиски ничего не давали — обычный лес, обычные овраги, никаких следов аномалий. Но ближе к вечеру один из кинологов сообщил, что его собака отказывается идти дальше определённой точки, беспокойно скуля и пятясь назад, хотя ничего необычного глазу видно не было.

Именно там, у основания старого, поросшего мхом склона, рабочие с георадаром зафиксировали нечто, чему пока не находилось объяснения: обширную полость под землёй, простиравшуюся на сотни метров и не значившуюся ни на одной геологической карте района.

Когда спасатели наконец пробили проход внутрь, то, что они там обнаружили, заставило замолчать даже самых опытных из них.