Люся согласилась на фиктивный брак

 

Люся согласилась на фиктивный брак ради денег, но иностранец, которого ей привели, оказался совсем не тем, кого она ожидала увидеть

На следующий день, едва отработав смену в садике, Люся, ещё не до конца веря в реальность происходящего, поспешила домой, где её уже ждала взволнованная Надежда.

— Пришли, пришли уже, — зашептала соседка, едва Люся переступила порог барака. — Сидят у меня на кухне, чай пьют. Иди, познакомься, чего тянуть-то.

Люся, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и неловкого, почти постыдного любопытства, вошла в тесную кухню Надежды. За колченогим столом сидели двое мужчин — один пожилой, с седой бородой и внимательным, оценивающим взглядом, судя по всему, тот самый посредник, о котором рассказывала соседка, а второй — молодой, худощавый парень лет двадцати пяти, с усталым, почти испуганным лицом, вжавшийся в стул так, будто ему самому больше всего на свете хотелось оказаться сейчас где угодно, только не здесь.

— Здравствуйте, — тихо произнесла Люся, останавливаясь в дверях.

Пожилой мужчина, представившийся Джамшедом, окинул её быстрым, деловитым взглядом, будто оценивая товар, и кивнул с явным облегчением.

— Хорошо, хорошо. Это Фаррух, — он кивнул на молодого парня. — Он будет ваш муж. Ненадолго, для документов. Вы не переживайте, никаких обязательств, только роспись в ЗАГСе.

Фаррух, до этого момента сидевший молча, вдруг поднял глаза на Люсю, и в его взгляде она неожиданно уловила не презрение и не равнодушие, которого втайне боялась, а что-то похожее на такое же смущение и неловкость, какие испытывала она сама.

— Здравствуйте, — тихо сказал он на неплохом, хотя и с заметным акцентом, русском. — Простите за всё это. Я понимаю, это странно.

Люся, не ожидавшая от него подобных слов, растерянно кивнула, присаживаясь на предложенный табурет.

— Ничего, — пробормотала она. — Мне тоже неловко, если честно.

Джамшед, не обращая особого внимания на этот обмен репликами, деловито разложил на столе документы, объяснил, что роспись назначена на послезавтра, что паспорт Люси уже проверили через знакомых в ЗАГСе, и что деньги — обещанные пятнадцать тысяч — она получит сразу после регистрации брака.

— А потом? — осторожно спросила Люся. — Что потом будет?

— Потом ничего, — пожал плечами Джамшед. — Фаррух получит документы для работы здесь, вы получите деньги, разведётесь через полгода, как положено, тихо, без шума. Никто никому ничего не должен.

Роспись состоялась через два дня, в буднично тихом зале местного ЗАГСа, без свидетелей, без цветов, без привычной суеты настоящей свадьбы — лишь скучающая регистраторша, торопливо зачитавшая формальные слова, да сам Джамшед, стоявший поодаль с папкой документов.

Люся, стоя рядом с Фаррухом в своём единственном приличном платье, чувствовала странную смесь горечи и облегчения — горечи оттого, что даже эта пародия на свадьбу оказалась единственной, какая случилась в её жизни, и облегчения оттого, что скоро в её кармане окажутся деньги, способные хоть немного облегчить бесконечную борьбу с прожорливой печкой и обветшалыми стенами барака.

После регистрации, когда формальности были улажены, а деньги действительно переданы из рук в руки, Джамшед, торопясь по каким-то своим делам, коротко попрощался и укатил на потрёпанной машине, оставив Фарруха стоять посреди улицы с небольшой спортивной сумкой — судя по всему, всем его имуществом.

— Тебе есть куда пойти? — неожиданно для самой себя спросила Люся, разглядывая растерянного парня, явно не понимавшего, что делать дальше в чужом, незнакомом городке.

Фаррух покачал головой.

— Джамшед сказал, что найдёт мне комнату на съём где-то в городе, но пока ничего не готово. Сказал, подождать нужно, может, неделю.

Люся, сама не зная почему — то ли от жалости, то ли от того самого неловкого сочувствия, которое почувствовала ещё во время их первой встречи на кухне Надежды, — вздохнула и сказала то, чего вовсе не планировала говорить:

— У меня дома есть свободный угол. Раскладушка найдётся. Поживи пока, не на улице же тебе куковать.

Так Фаррух, формально ставший её законным мужем, оказался в маленькой комнате барака, где Люся прожила всю свою нехитрую жизнь. Первые дни оба чувствовали себя неловко — Люся стеснялась своей тесной, бедной обстановки, Фаррух старался занимать как можно меньше места, спал на раскладушке в углу, помогал по хозяйству, чем мог, будто пытаясь хоть немного отплатить за неожиданное гостеприимство.

Постепенно, однако, неловкость начала уступать место чему-то другому — простому, бытовому теплу двух людей, оказавшихся волей случая под одной крышей. Фаррух, как выяснилось, неплохо разбирался в печном деле — у себя на родине, в горном кишлаке, он с детства помогал отцу управляться с очагом, — и вскоре подсказал Люсе несколько хитростей, позволявших вдвое сократить расход дров без потери тепла. Он чинил прохудившуюся крышу сарая, помогал по мелочи с ремонтом покосившегося крыльца, и Люся, к своему удивлению, начала замечать, что впервые за долгие годы её быт стал чуточку легче, а вечера — не такими одинокими.

По вечерам, за скромным ужином, они разговаривали — сначала о простых вещах, о работе, о погоде, а затем всё откровеннее, о жизни каждого из них. Фаррух рассказывал о родном кишлаке, о большой семье, оставшейся там, о том, как уехал в поисках заработка, чтобы помочь родителям и младшим братьям. Люся, в свою очередь, впервые за многие годы решилась рассказать постороннему человеку о собственной жизни — о рано умершем отце, о матери, угасшей от бесконечной усталости, о своём весе, который она сама не понимала до конца, о котором стеснялась говорить даже с врачами в редкие визиты в районную поликлинику.

Фаррух слушал её без тени осуждения или жалости, которых Люся привыкла ожидать от людей, и однажды, вопреки собственной сдержанности, сказал то, что она не забудет ещё долго:

— У нас в кишлаке говорят: не суди дерево по тому, сколько оно занимает места в саду, суди по тому, какую тень оно даёт уставшему путнику. Ты добрая, Люся. Это я вижу сразу, а остальное — неважно.

Люся, не привыкшая к подобным словам, долго молчала, чувствуя, как что-то тёплое и незнакомое разливается в груди — чувство, которое она уже давно перестала надеяться когда-либо испытать.