Весна 1910 года: как Лука замёрз на родном крыльце

 

Весна 1910 года: как Лука замёрз на родном крыльце, спеша обнять жену и дочь — и какое предложение получила молодая вдова спустя год после его гибели

Глава первая. Холодная ночь на завалинке

Вероника стояла над спящим мужем с сальной свечой в руке, и в неверном, дрожащем свете пламени её лицо сначала озарилось радостью — Лука вернулся! — а затем, стоило ей приглядеться внимательнее, радость эта сменилась тревогой.

— Лука, родненький, вставай же, — она осторожно тронула его за плечо, и сердце её сжалось от того, каким холодным оказалось это плечо даже сквозь рубаху. — Что ж ты на завалинке уснул, ирод, замёрзнешь совсем!

Он с трудом открыл глаза, попытался улыбнуться привычной, весёлой улыбкой, но губы его посинели и дрожали, а зубы стучали так, что он с трудом выговаривал слова.

— Верочка... дождался... — прошептал он. — Продрог маленько, дорога длинная была, дождь прихватил под конец...

Вероника, всполошившись не на шутку, помогла ему подняться и, поддерживая под руку, повела в избу, где в печи ещё тлели угли от вечерней топки. Она раздула огонь, укутала мужа в тулуп, напоила горячим взваром из сушёной малины, который держала в доме на случай простуды, но Лука, обычно крепкий и выносливый, к утру уже пылал жаром, а к полудню начал бредить, путая явь со сновидениями.

Деревенская повитуха, которую позвали к больному за неимением в округе настоящего лекаря, покачала головой, осмотрев Луку, и сказала прямо, не смягчая правды:

— Горячка у него сильная, воспаление в груди началось, видать, застудился крепко в дороге, да ещё на сырой земле всю ночь просидел. Молодой, крепкий — может, выкарабкается, а может...

Она не договорила, но Вероника и без слов поняла, чего страшится опытная женщина.

Глава вторая. Пять дней и пять ночей

Пять дней Вероника не отходила от постели мужа, обтирая его пылающий лоб холодной водой, вливая по капле отвары трав, которые готовила по советам соседок, молясь перед образами так истово, как не молилась даже в самые трудные дни своей жизни. Маленькая Нюронька, которой едва исполнилось два года, испуганно жалась в углу избы, не понимая, почему матушка плачет, а батюшка не встаёт с постели и не смеётся, как раньше, не подбрасывает её к потолку с весёлыми прибаутками.

На третий день Луке будто полегчало — он пришёл в себя, узнал жену, попросил показать ему дочь, долго держал её маленькую ручку в своей исхудавшей ладони.

— Верочка, — сказал он тихо в один из редких моментов ясного сознания, — купил я тебе в дальнем селе платок красивый, шерстяной, с каёмочкой алой — в котомке моей лежит, у порога. Не успел подарить...

— Успеешь ещё, Лука, — сквозь слёзы отвечала Вероника. — Выздоровеешь, сам мне на плечи накинешь, как обещал.

Но облегчение оказалось обманчивым. К вечеру того же дня жар вернулся с новой силой, а на пятые сутки, глубокой ночью, когда за окном снова накрапывал холодный мартовский дождь — тот самый дождь, что настиг его на обратном пути домой, — Лука тихо, почти незаметно перестал дышать, так и не выпустив из горячечных пальцев край рукава жены, которую любил больше жизни.

Вероника осталась вдовой в двадцать три года, с двухлетней дочерью на руках и с котомкой у порога, в которой лежал непереданный красный шерстяной платок с алой каймой — последний подарок мужа, который он так и не успел повязать ей на плечи.

Глава третья. Год вдовства

Хоронили Луку всем селом — молодого, весёлого, любимого многими парня, чья смерть от простой, казалось бы, простуды потрясла всю округу своей нелепой несправедливостью. Соседки помогали Веронике первое время с хозяйством, приносили кто хлеба, кто молока, зная, что молодая вдова с малым ребёнком на руках не в силах одна прокормиться, не имея своего надела земли — они жили в избе, доставшейся Луке от покойного отца, но пахотной земли у молодой семьи почти не было, и жили в основном на заработки мужа.

Вероника взялась за любую работу, какую только могла найти в селе: нанималась прясть и ткать для соседских хозяек, помогала на поле в страду, стирала бельё для более зажиточных семей. Единственной ценной вещью, оставшейся в доме после Луки, кроме немудрёной крестьянской утвари, был крепкий дубовый стол, который он сам смастерил ещё до свадьбы, готовясь привести в дом молодую жену, — стол простой, но добротной работы, с ровными, гладко обструганными досками столешницы, за которым теперь Вероника с дочкой ели скудный вдовий хлеб.

Нюронька росла тихой, задумчивой девочкой, очень похожей на отца не характером — характером она пошла скорее в мать, — а глазами: те же быстрые, живые, тёмно-карие глаза, которые когда-то так покоряли сельских девушек весёлым нравом Луки. Глядя в эти глаза дочери, Вероника то улыбалась сквозь непрошеные слёзы, то вновь погружалась в тихую, неизбывную печаль по мужу, которого так и не смогла разлюбить за прошедший год.

Односельчане, поначалу сочувствовавшие молодой вдове, постепенно начали заводить с ней разговоры иного толка — намекать, что негоже красивой молодой женщине с ребёнком оставаться одной, что нужно подумать о новом замужестве, пока не увяла молодость и не отвернулась удача.

Глава четвёртая. Неожиданный гость

В начале следующей весны, когда минул ровно год со дня смерти Луки, в избу к Веронике постучался человек, которого она знала лишь издали, по рассказам соседей, — Фёдор Игнатьевич Сомов, зажиточный вдовец из соседней деревни, владевший крепким хозяйством, мельницей и немалым земельным наделом. Ему было лет сорок пять, жена его умерла двумя годами ранее, оставив троих детей, которых теперь воспитывала его старая мать, уже с трудом справлявшаяся с хозяйством и внуками.

— Наслышан о вас, Вероника Кузьминична, — начал он без долгих предисловий, снимая шапку у порога и с уважением оглядывая скромное, но опрятное убранство избы. — И о трудолюбии вашем, и о том, как честно, без нареканий, вдовий век свой несёте, дочь поднимаете одна.

Вероника, растерянная неожиданным визитом, пригласила гостя присесть за тот самый дубовый стол, что смастерил когда-то Лука, и приготовилась выслушать, зачем пожаловал к ней зажиточный сосед.

— Скажу прямо, не люблю ходить вокруг да около, — продолжил Фёдор Игнатьевич, устраиваясь на лавке. — Хозяйство моё большое, детей трое, матушка моя стара стала, надрывается с внуками да с домом одна, а хозяйки настоящей в доме нет вот уже два года. Мне бы супругу — женщину работящую, добрую, чтобы детям моим мачехой не злой, а истинной матерью стала. О вас наслышан, что именно такая вы и есть. А вашей дочке в моём доме бедовать не придётся — приму её как родную, ни в чём разницы делать не стану между своими детьми и вашей Нюронькой.

Он замолчал, ожидая ответа, а Вероника сидела молча, глядя на потемневшие от времени доски стола, каждая царапина на котором хранила память о муже, чьи руки эти доски когда-то обстругивали с любовью, в предвкушении семейного счастья, которое оказалось таким недолгим.

Глава пятая. Раздумья вдовы

— Простите, Фёдор Игнатьевич, — сказала она наконец, — не ждала я такого разговора, дайте мне время подумать. Год всего минул, как мужа схоронила, тяжело мне пока о новом замужестве размышлять.

— Понимаю ваши чувства, — кивнул гость с неожиданной для его сурового вида мягкостью в голосе. — Сам через это прошёл, знаю, каково это — потерять близкого человека и вновь научиться жить дальше. Не тороплю вас, Вероника Кузьминична, думайте сколько нужно. Но и вы поймите меня правильно: не по расчёту одному я к вам пришёл, хоть хозяйство моё и вправду нуждается в хорошей хозяйке. Наслышан я о вашей доброте, о том, как терпеливо и честно несёте свою вдовью долю, — такой женщине я и вправду хотел бы доверить и своих детей, и остаток жизни своей.

После его ухода Вероника долго сидела за столом, обхватив голову руками, а потом достала из сундука тот самый красный шерстяной платок с алой каймой, который Лука так и не успел подарить ей при жизни, — она хранила его все эти месяцы, не решаясь ни надеть, ни убрать подальше, будто прикосновение к этой вещи было последней ниточкой, связывающей её с покойным мужем.

— Что делать мне, Лука? — прошептала она тихо, глядя на платок сквозь пелену слёз. — Одной с Нюронькой век мыкать, до конца дней в нищете да в чужом труде, или довериться доброму человеку, что и меня, и дочку нашу от нужды избавить готов? Ты бы что сказал мне, соколик мой ясный?

Ответа, разумеется, не было — только тихий, привычный скрип половиц в опустевшей избе да сонное посапывание Нюроньки, спавшей в колыбели, которую когда-то тоже смастерил её отец, вкладывая в каждую дощечку всю свою любовь к будущему ребёнку, которого так и не успел толком вырастить.

Глава шестая. Решение

Прошло ещё несколько недель, прежде чем Вероника, посоветовавшись со старой знахаркой, к которой ходила за душевным утешением, и с соседкой, пережившей похожую вдовью долю много лет назад, приняла решение. Она понимала: любить Фёдора Игнатьевича так, как любила Луку, она, возможно, никогда не сможет — та любовь, юная и пылкая, ушла вместе с мужем в мартовскую сырую землю год назад. Но она видела и другое: честного, серьёзного человека, готового принять её дочь как родную, дать обеим кров, достаток и защиту, которых она одна, при всём трудолюбии, обеспечить дочери не могла.

Когда Фёдор Игнатьевич снова приехал за ответом, Вероника встретила его у того же дубового стола, за которым когда-то они с Лукой мечтали о долгой совместной жизни.

— Согласна я, Фёдор Игнатьевич, — сказала она тихо, но твёрдо. — Только об одном прошу заранее: дозвольте мне забрать в ваш дом этот стол — муж мой покойный сам его смастерил перед нашей свадьбой, для меня это память дорогая, единственная почти, что от него осталась, кроме дочери да платка одного.

— Конечно, забирайте, Вероника Кузьминична, — с готовностью кивнул Фёдор Игнатьевич. — Пусть стоит в нашем доме, за ним и есть будем всей семьёй — хороший стол, крепкий, добротная работа видна. Уважу память вашего мужа, не сомневайтесь.

Свадьбу сыграли скромно, без лишних торжеств, как и подобает вдовому браку. Дубовый стол, сделанный когда-то Лукой в ожидании счастливой семейной жизни, перевезли в дом Фёдора Игнатьевича, и за этим столом собиралась теперь уже новая, большая семья — сам хозяин, Вероника, его трое детей от первого брака и маленькая Нюронька, чьи тёмные, живые глаза, так похожие на глаза покойного отца, с годами всё чаще светились детской радостью в новом, обретённом доме.

Вероника Кузьминична так и не забыла Луку до конца своих дней, но нашла в себе силы построить новую жизнь — не такую пылкую и восторженную, как в юности, но прочную, спокойную, наполненную заботой и взаимным уважением. А красный шерстяной платок с алой каймой, последний подарок первого мужа, она хранила в своём сундуке до глубокой старости, доставая его лишь раз в год, весной, когда приходила пора вспоминать того весёлого, кучерявого парня, что когда-то замёрз на родном крыльце, спеша домой к жене и дочери с подарком в котомке и любовью в сердце.