Как доярка Валерия Каурова не побоялась

 

Как доярка Валерия Каурова не побоялась дать отпор бригадиру-приставале — и что сделали женщины всей фермы, когда узнали правду

Глава первая. Ночное дежурство

Слова тётки Глафиры о том, что бригадир Кожин может явиться "в гости" на ночное дежурство, ещё долго звучали в ушах Валерии, хотя тогда, в свои неполные семнадцать лет, она так и не до конца поняла их истинного смысла. Понимание пришло позже — постепенно, через неловкие взгляды, которые она стала замечать за собой на скотном дворе, через то, как Ульян Демидыч в последнее время слишком часто находил повод заглянуть именно в её коровник, хотя раньше обходил его стороной, полагаясь на опытных доярок.

Через неделю после случая с быком Валерии впервые выпало ночное дежурство — раз в месяц каждая доярка по очереди оставалась на ферме до утра, следить за скотиной, помогать при отёлах, если такие случались ночью. Тётка Глафира, узнав об этом, отвела девушку в сторону перед сменой.

— Валюша, — сказала она тихо, оглядываясь, чтобы никто не услышал, — ты дверь коровника на ночь изнутри на щеколду запри, слышишь? И если кто стучаться станет из мужиков, кроме ветеринара да сторожа дядьки Кузьмы, — не открывай ни в какую. Кричи, если что, сразу — вся деревня рядом, услышат.

— Да вы что такое говорите, тётя Глафира? — испуганно спросила Валерия. — Кто ж стучаться-то будет?

Глафира тяжело вздохнула, будто решая, стоит ли договаривать до конца.

— Ты девка серьёзная, работящая, вот я тебе и скажу прямо, раз мать твоя рано овдовела и некому больше предупредить. Кожин наш не первую доярку так "провожает" на ночных дежурствах. Клавка Морозова, что перед тобой на этой ферме работала, из-за него и уволилась в прошлом году, уехала в район от греха подальше. Молчала долго, стыдилась, а потом мне одной как-то по секрету рассказала, что он к ней приставал, грозился, что если словом кому обмолвится — выгонит с фермы за "разгильдяйство", да ещё и характеристику плохую даст, а с плохой характеристикой в те годы, сама знаешь, ни на какую другую работу не устроишься.

Валерия почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она вспомнила похлопывание по плечу в тот день у стойла, странный, слишком долгий взгляд бригадира, когда он "помогал" вести корову к быку.

Глава вторая. Стук в дверь

В ту первую ночь дежурства Валерия честно заперла дверь коровника на тяжёлую щеколду, как советовала Глафира, и весь вечер провела как на иголках, прислушиваясь к каждому шороху за стенами. Ближе к полуночи, когда скотина уже угомонилась и в коровнике стояла глубокая, дремотная тишина, нарушаемая лишь сонным пофыркиванием животных, в дверь действительно постучали — не так, как стучится сторож дядька Кузьма, привыкший коротко и деловито обозначать своё присутствие, а настойчиво, требовательно.

— Каурова, открывай, я это, Ульян Демидыч. Проверить пришёл, всё ли ладно с новеньким телёнком, что вчера родился.

Валерия, сжав в руках керосиновую лампу, подошла к двери, но щеколду отодвигать не стала.

— Всё ладно, Ульян Демидыч, — сказала она как можно твёрже, хотя голос предательски дрожал. — Телёнок здоров, сосёт хорошо. Утром ветеринар как раз должен зайти, посмотрит.

— Да ты открой, чего через дверь-то разговаривать, — в голосе бригадира послышались нетерпеливые, чуть раздражённые нотки. — Я сам погляжу, мне лучше знать, здоров он или нет.

— Ветеринар посмотрит утром, Ульян Демидыч, — повторила Валерия, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — А я одна на дежурстве, посторонних впускать инструкция не велит.

За дверью повисла тяжёлая пауза, а потом бригадир, видимо, поняв, что открывать ему не собираются, буркнул что-то неразборчивое и, судя по звуку удаляющихся шагов, ушёл прочь, недовольно чертыхаясь в темноте.

Валерия простояла у двери ещё добрых полчаса, не решаясь отойти, пока окончательно не убедилась, что шагов больше не слышно.

Глава третья. Разговор с матерью

Утром, вернувшись домой после бессонной, тревожной ночи, Валерия впервые за долгое время рассказала матери всё без утайки — и про странное поведение Кожина у стойла, и про предупреждение тётки Глафиры, и про ночной стук в дверь.

Елена Тихоновна, до этого молча слушавшая дочь, отставила чугунок, который держала в руках, и опустилась на лавку, будто внезапно обессилев.

— Доченька моя, — тихо сказала она, — я боялась этого дня с самого начала, как тебя на ферму отправили работать. Знала я про Кожина, слышала разговоры, да думала — обойдётся, авось не тронет тебя, девчонку совсем ещё. Прости меня, что не предупредила заранее сама, постеснялась говорить с тобой о таком.

— Мама, что же мне теперь делать? — спросила Валерия, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Уволиться нельзя, ты же знаешь, без моего заработка нам вчетвером не прожить, а другой работы в Корнеевке нет.

Елена Тихоновна долго молчала, глядя в окно на серое зимнее небо, а потом произнесла решительно, не терпящим возражений тоном:

— Увольняться тебе не за что, доченька. Это Кожину увольняться надо, а не тебе. Только в одиночку с ним тягаться — дело гиблое, он в колхозе не первый год бригадирствует, у председателя в доверии. А вот если не одна ты, а все, кого он так же донимал да пугал, разом заявят — тут уж ему не отвертеться будет.

Глава четвёртая. Женщины фермы объединяются

В тот же день, после вечерней дойки, Елена Тихоновна вместе с дочерью отправилась к тётке Глафире — не только чтобы поблагодарить за предупреждение, но и чтобы обсудить, что делать дальше. Глафира, выслушав про ночной визит Кожина к запертой двери, стиснула зубы и сказала, что хватит уже терпеть молча.

— Я давно говорю, — заявила она, — что одна баба против такого медведя не выстоит, а если нас много, да ещё если Клавка Морозова из района подтвердит письменно, что и с ней было — тут уже другой разговор пойдёт.

За следующую неделю Глафира, женщина решительная и уважаемая на ферме за долгие годы честной работы, тихо, но настойчиво обошла всех доярок, которые когда-либо сталкивались с домогательствами бригадира или слышали о подобном от других. Оказалось, что таких случаев за последние годы набралось немало — кто-то молчал из страха потерять работу, кто-то стыдился, кто-то просто не знал, к кому обратиться с такой бедой в маленьком селе, где председатель колхоза и бригадир животноводства приходились друг другу давними приятелями ещё с фронтовых времён.

Клавка Морозова, к которой Глафира специально съездила в районный центр, согласилась приехать и дать показания председателю сельсовета — не колхозному председателю, который мог оказаться пристрастен из-за дружбы с Кожиным, а именно в сельсовет, куда, как выяснилось, можно было подать официальную жалобу.

Глава пятая. Разбирательство

Когда группа женщин — Валерия с матерью, тётка Глафира, ещё три доярки и приехавшая специально Клавка Морозова — явилась в сельсовет с общим заявлением, председатель, пожилой фронтовик Пётр Игнатьевич, потерявший на войне руку, выслушал их внимательно, не перебивая, хотя было видно, что новость эта далась ему нелегко.

— Дело серьёзное, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. — Кожин работник справный, скотину знает, колхозу пользу приносит, врать не буду. Но если то, что вы говорите, — правда, а я вижу по вашим лицам, что не врёте, — тогда никакая справность делу не помощник. Женщину напугать да принудить — это дело подсудное, и я так это не оставлю, кем бы он ни был приятелем нашему председателю колхоза.

Разбирательство длилось почти месяц. Кожина вызывали и в сельсовет, и в районный отдел милиции, где заявления женщин рассматривали уже официально. Сначала он всё отрицал, называл женщин лгуньями и клеветницами, но когда против него выступили сразу семь свидетельниц, включая уехавшую в район Клавку Морозову, чьи показания совпадали в деталях с рассказами других, отпираться дальше стало бессмысленно.

Кожина сняли с должности бригадира и с фермы уволили вовсе — по требованию районных властей, обеспокоенных оглаской дела. На его место, к удивлению всего села, назначили именно тётку Глафиру, показавшую себя человеком решительным, справедливым и хорошо знающим хозяйство.

Глава шестая. Новая жизнь на ферме

Валерия Каурова осталась работать дояркой, но теперь уже без прежнего постоянного страха, преследовавшего её после случая у стойла с быком. Новый порядок, заведённый Глафирой на ферме, предусматривал, что на ночные дежурства девушки теперь всегда заступали по двое, а не поодиночке, как раньше, — простая мера, которая, как оказалось, могла бы предотвратить многие прежние беды, если бы её ввели раньше.

Со временем Валерия действительно перестала краснеть и смущаться, ведя корову к быку по хозяйственной необходимости, — но это смущение оказалось лишь малой, невинной частью тех испытаний, через которые ей пришлось пройти на пути к взрослой самостоятельной жизни. Куда важнее оказался другой урок, вынесенный ею из той тяжёлой зимы: что стыд и страх, которые заставляют молчать о несправедливости, приносят вреда куда больше, чем откровенный, пусть и трудный разговор вслух, — и что сила, как выяснилось, заключается не в том, чтобы терпеть в одиночку, а в том, чтобы находить рядом таких же, как ты, и вместе отстаивать своё право на достойную, спокойную работу без страха и унижения.

Годы спустя, уже будучи сама опытной, уважаемой на ферме дояркой, Валерия Тихоновна Каурова — так её теперь называли односельчане, уважительно, по отчеству, — сама не раз брала под крыло молоденьких, только начинающих работниц, объясняя им не только премудрости дойки и ухода за скотиной, но и то, что если кто-то из начальства позволит себе лишнее, молчать об этом ни в коем случае не стоит — потому что, как показала жизнь, правда, высказанная сообща, всегда оказывается сильнее власти одного нечестного человека.