Шесть ног под одним одеялом: как пьяный муж пересчитал

 

Шесть ног под одним одеялом: как пьяный муж пересчитал ноги в собственной спальне и почему утром никто из троих не смог посмотреть друг другу в глаза

Звук ключа в замке

Лариса услышала ключ в замке и поняла, что умирает. Не в переносном смысле, как говорят в сериалах, а вполне физически: сердце ухнуло куда-то в живот, ладони стали ледяными, а в голове возникла одна-единственная мысль: «Он же должен был вернуться завтра».

Муж, Виктор Петрович, главный инженер районного молокозавода, ещё утром сообщил, что едет на юбилей к бывшему сослуживцу в соседний район и переночует там. «Не жди, Ларочка, дядя Миша без поллитра не отпустит», — сказал он, целуя её в щёку. Лариса помахала ему из окна и в ту же минуту набрала номер, который знала наизусть.

Теперь этот номер, вернее его владелец, лежал рядом с ней на супружеской кровати и смотрел на потолок с выражением человека, обнаружившего, что самолёт теряет высоту.

Звали владельца Игорь Анатольевич, работал он в городской администрации, считался человеком солидным и осторожным, но осторожность его куда-то делась сразу, как только скрипнула входная дверь.

— Это он? — прошептал Игорь, хотя ответ был очевиден.

— Тише! — Лариса прижала палец к его губам. — Одежда где?

— На кресле.

— Господи, а кресло в гостиной. Нет, на стуле. Нет, на... Игорь, не двигайся.

Из прихожей донёсся грохот: что-то упало, скорее всего, обувная полка. Следом раздалось задумчивое «ёшкин кот», и стало ясно, что Виктор Петрович вернулся не просто домой, а домой в состоянии, которое сам он назвал бы «чуть-чуть».

Совет на шёпоте

Лариса быстро оценила обстановку. Окно в спальне выходило на второй этаж, под ним росли розы, которые соседка тётя Зина берегла как зеницу ока. Прыгать вниз означало неделю хромоты и вечные вопросы. Шкаф был забит зимними вещами, и гость в него не поместился бы, даже если бы сложился втрое. Под кроватью лежал пылесос и коробка с ёлочными игрушками.

И тут она услышала голос мужа, который что-то напевал в коридоре, безбожно фальшивя. Узнала мелодию: «Ой, мороз, мороз». В июле. Это значило, что он пьян серьёзно, на третьей стадии, когда песня выбирается без оглядки на сезон.

— Оставайся здесь, — прошептала она, и сама удивилась своему решению. — Он настолько пьян, что даже не заметит тебя рядом со мной.

— Ты с ума сошла? — Игорь вытаращил глаза. — Он же муж. Он же... он заметит.

— Ты не знаешь Витю. Когда он в таком состоянии, он ложится лицом в подушку и отключается за четыре секунды. Один раз он заснул стоя, в очереди за картошкой. Просто лежи тихо и дыши через раз.

— А если он захочет...

— Он? — Лариса фыркнула, хотя ситуация к веселью не располагала. — Сегодня он захочет только горизонтальное положение.

Игорь, судя по лицу, не был убеждён, но выбора ему не оставили. Дверь спальни скрипнула.

Виктор Петрович входит

Муж появился на пороге, держась за косяк, как за борт качающегося корабля. Галстук съехал набок, пиджак был надет на одно плечо, в руке он зачем-то нёс домашний тапок, но не свой, а какой-то чужой, с пушистым помпоном.

— Лара... — произнёс он торжественно. — Ларочка. Я вернулся.

— Вижу, Витя, — ответила она сонным голосом, натягивая одеяло до подбородка. — Ты же говорил, что завтра.

— А мы с дядей Мишей поругались, — сообщил Виктор Петрович, шатаясь в сторону кровати. — Он сказал, что я ничего не понимаю в сыре. Я ему говорю: Миша, я двадцать лет в молочке, а он мне: «Ты в молочке, а я в душе». Представляешь?

— Ужас, — согласилась Лариса.

— Вот и я говорю.

Он дошёл до кровати, остановился, оценил расстояние до матраса и, не раздеваясь, рухнул лицом вниз. Пружины жалобно охнули. Игорь, лежавший у самой стены под одеялом, чуть было не вскрикнул, когда на него накатилась волна мужниного тепла и запаха водки с луком.

Виктор Петрович повозился немного, устраиваясь поудобнее, пробормотал что-то про сыр и затих. Лариса выдохнула. Игорь тоже, но тише. Сквозь ткань одеяла она нащупала его руку и сжала: держись.

Через минуту раздался лёгкий, мерный храп.

Опасность миновала?

Лариса лежала не двигаясь, считая секунды. Одна минута. Две. Три. Храп был ровный, убедительный. Можно было начинать тихо выбираться: Игорь собирался сползти к краю кровати, взять брюки с пола и на цыпочках уйти через балкон.

Она уже открыла рот, чтобы прошептать «давай», когда храп прервался.

Виктор Петрович шумно втянул воздух, перевернулся на спину и открыл глаза. Взгляд у него был мутный, расфокусированный, но вполне осмысленный. Он смотрел в потолок, потом на люстру, потом куда-то вниз, на край кровати, где одеяло слегка отходило от матраса.

В спальне повисла тишина, густая, как сметана с его молокозавода.

Лариса поняла: что-то идёт не так. Муж смотрел в одну точку у самого подножия кровати. Она проследила за его взглядом и похолодела.

У края постели, там, где одеяло было короче, из-под него торчали ноги. Её собственные, аккуратные, с бежевым педикюром. Ноги мужа в одном носке. И ещё две, чужие, волосатые, с большим пальцем, который судорожно шевелился, будто пытался убежать отдельно от хозяина.

Три пары. Шесть ног.

Сквозь хмель

Виктор Петрович приподнялся на локте, сощурился и очень серьёзно, очень медленно посчитал.

— Раз, — сказал он, показывая пальцем. — Два. Это мои. Я свои знаю, у меня на одной носок.

Лариса зажмурилась.

— Три, четыре. Это твои. Вот педикюр, я же узнаю. — Он ткнул пальцем дальше. — Пять. Шесть.

Он замолчал. Лариса готова была поклясться, что слышит, как в голове мужа ворочаются шестерёнки. Игорь под одеялом, кажется, перестал дышать вовсе.

— Ларочка, — медленно, с невероятным достоинством произнёс Виктор Петрович. — Эй, тут...

Лариса открыла глаза. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.

— ...шесть ног, — закончил муж.

Версия Ларисы

Нужно было отдать ей должное: растерялась она ровно на полсекунды. Потом в ней проснулся тот инстинкт, который просыпается у женщин в самые критические минуты и позволяет за три секунды придумать то, на что у мужчины ушёл бы месяц.

— Витя, — сказала она мягко и печально, как говорят с больными. — Милый, тебе надо проспаться.

— Шесть ног, — упрямо повторил он.

— Четыре, — поправила она. — Две твои, две мои. Ты просто перепил.

— А ещё две?

— Какие ещё две?

— Вот эти. — Он ткнул пальцем, и палец, к несчастью, упёрся точно в большой палец Игоря, который тут же отдёрнулся.

Виктор Петрович уставился на отдёрнувшуюся ногу.

— Она шевелится, — констатировал он.

— Это... это одеяло, — быстро сказала Лариса. — Это складка. Сквозняк.

— Сквозняк с пальцами?

Лариса не нашлась, что ответить. В эту секунду, глядя на мужа, она впервые за много лет ощутила что-то вроде уважения: пьяный, шатающийся, с чужим тапком в руке, он методично, шаг за шагом, подходил к разгадке, как следователь из старого детектива.

Теория кота

— Это Барсик, — выпалила она.

— У нас нет Барсика, — возразил Виктор.

— Есть! То есть... был. Я его взяла. Сегодня. Приблудного.

— Кот с шестью ногами?

— С четырьмя! Это две мои, две твои, а кот... лежит сверху. А ты сквозь хмель видишь... ну, двоится. В глазах.

Виктор Петрович подумал.

— Кот волосатый, — согласился он наконец. — Это правда. У него даже пальцы шевелятся. Значит, кот большой.

Игорь под одеялом чуть слышно застонал. Лариса мысленно простила ему всё, лишь бы он не издал больше ни звука.

— Очень большой, — подтвердила она. — Мейн-кун.

— А где голова?

— Что?

— У кота. Голова где? Ноги вижу, а головы нет.

Лариса поняла, что кот провалился. Нужна была новая версия, срочно.

Теория тени

— Не кот, — поправилась она. — Тень. Фонарь за окном светит, отбрасывает тень от занавески, а ты видишь... ноги.

— Тень с носком? — недоверчиво спросил муж.

— С каким носком?

— У одной ноги носок. Серый. С дыркой.

Лариса вскинулась и тут же мысленно ударила себя по лбу. Игорь, в панике собираясь, носки не снял, а на одном из них, как выяснилось теперь, красовалась дырка на большом пальце.

Виктор Петрович сел на кровати, свесил ноги, положил подбородок на кулак и уставился на три пары ступней с видом экскурсанта в музее.

— Я человек простой, Лара, — сказал он тихо. — Я не академик. Но считать умею. Дважды три шесть. А вот у людей ног две. Значит, на этой кровати лежат три человека. Я, ты и... — он поднял палец, — кто-то третий.

Развязка наступает

Тишина стала невыносимой. Лариса поняла, что маскировка провалилась и что сейчас начнётся то, чего она боялась больше всего: крики, посуда, соседи за стеной.

Но Виктор Петрович вдруг откинулся назад, лёг на подушку и сказал в потолок самым спокойным голосом:

— Ладно. Допустим, это третий. Допустим, ты, Лара, мне изменяешь. Допустим, он сейчас лежит под этим одеялом и боится пикнуть.

Одеяло слегка дрогнуло.

— Допустим, — продолжал муж, — что я сейчас должен встать, взять вон ту сковородку, которую ты вчера оставила на плите, и... — он замолчал, потом вздохнул. — Нет. Не могу. Я слишком пьян, чтобы быть героем. У меня голова кружится.

Лариса не поверила своим ушам.

— Витя...

— Лежи, — отмахнулся он. — Лежите оба. Я сегодня больше не могу. Утром разберёмся. Только, — он поднял палец, — носки у этого товарища, имей в виду, дырявые. Пусть купит новые, а то неприлично.

Он закрыл глаза, повернулся на бок и через полминуты захрапел, на этот раз по-настоящему.

Ночь на троих

Что происходило в спальне следующие несколько часов, сложно передать словами. Лариса лежала с открытыми глазами, глядя в потолок и пытаясь придумать план, при котором все останутся живы. Игорь лежал неподвижно, как статуя, и мысленно составлял завещание. Виктор Петрович храпел.

Около четырёх утра Игорь осторожно, миллиметр за миллиметром, начал сползать к краю кровати. Лариса не дышала. Он дотянулся до брюк, как сапёр до мины, и, прижимая их к груди, босиком выбрался на балкон. Через секунду послышался шорох, потом приглушённый вскрик и тихое ругательство: Игорь всё-таки приземлился на соседские розы.

Лариса зажмурилась. Утром тётя Зина обязательно придёт спрашивать, кто потоптал её цветы.

Утро

Виктор Петрович проснулся в десять. Сел на кровати, потёр лицо ладонями и долго смотрел на пустую половину кровати, где ещё недавно лежал чужой человек. Лариса стояла у окна с чашкой кофе, не решаясь обернуться.

— Лара, — сказал он хрипло. — Я вчера много выпил?

— Достаточно.

— Я что-нибудь говорил?

— Про сыр. И про дядю Мишу.

— А про ноги?

Лариса замерла.

— Про какие ноги?

Виктор Петрович помолчал, потом пожал плечами.

— Не помню. Что-то про ноги. Приснилось, видимо. Будто лежим мы втроём, а я считаю... Бред какой-то. — Он поморщился. — Голова раскалывается. Сделай рассол.

Лариса посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Он смотрел в ответ невинно, чуть виновато, как человек, не помнящий ничего с вечера.

Но чуть позже, когда она вышла из ванной с полотенцем на голове, она заметила, что на тумбочке лежит записка, написанная знакомым корявым почерком. Развернув листок, она прочла:

«Лара. Я всё помню. Я не пьяный был, я просто устал. Мне Зинка позавчера сказала, что к тебе кто-то ходит, пока я на заводе. Я хотел проверить. Теперь проверил. Не устраивай сцен. Я уехал к матери. Поговорим вечером. Носки ему купи. В.»

Вечерний разговор

Он вернулся в семь, трезвый, чисто выбритый, с пакетом из хозяйственного магазина. Положил пакет на стол и сел напротив жены.

— Там тапочки, — сказал он. — Новые. Твои старые совсем развалились.

— Витя...

— Дай договорить. Я всю дорогу репетировал. — Он сцепил пальцы. — Лара, мы с тобой двадцать два года вместе. Я не идеальный муж. Я пропадаю на заводе, редко разговариваю, не дарю цветов. Но вчера, когда я лежал и смотрел на эти шесть ног, знаешь, о чём я думал? Не о сковородке. Я думал: а когда мы с тобой в последний раз просто разговаривали? Не про счета, не про дачу, не про соседей. Просто так.

Лариса молчала. Ей вдруг стало очень стыдно, куда стыднее, чем вчера ночью.

— Я не оправдываюсь, — сказала она наконец. — Мне нечем. Просто мне было одиноко, а ты... ты же никогда не замечаешь.

— Верно, — кивнул Виктор. — Не замечаю. Зато вчера заметил шесть ног. — Он невесело усмехнулся. — Вот что значит правильная мотивация.

Она тихо рассмеялась, сама не ожидая этого, и рассмеялся он. Они сидели на кухне и смеялись как два человека, которым только что отменили приговор и отложили исполнение до выяснения обстоятельств.

Что было дальше

Развелись они не сразу и не со скандалом. Три месяца Виктор жил у матери, потом вернулся, но уже в другом качестве: не как привычная мебель, а как человек, который учится заново узнавать собственную жену. Они ходили на семейную терапию к психологу, которая записывала их на приём «по-хорошему, а не по-плохому». Лариса перестала звонить Игорю, а Игорь, к слову, вскоре уехал работать в другой город, оставив после себя только вытоптанные розы и дырявый носок, забытый на балконе.

Тётя Зина, получив компенсацию в виде банки варенья и двух саженцев новых роз, простила всё. Но каждый раз, встречая Ларису у подъезда, она многозначительно щурилась и говорила:

— Что-то у вас в ту ночь шумно было, Ларочка.

— Кот, — неизменно отвечала Лариса. — Большой. Мейн-кун.

— А-а, — понимающе кивала тётя Зина. — Ну-ну.

Эпилог: тапок с помпоном

Спустя год на день рождения Ларисы собрались родственники. Дядя Миша приехал с огромным тортом и шестью бутылками домашнего вина. После третьей рюмки он положил руку Виктору на плечо и сказал на весь стол:

— А помнишь, Витька, как ты тогда ко мне заявился в июле? Пьяный в стельку, в чужом тапке! Я тебе: «Откуда у тебя тапок с помпоном?», а ты: «Не знаю, Миша, нашёл».

Стол грохнул хохотом. Виктор улыбнулся и посмотрел на жену.

— Тапок я потом вернул, — заметил он спокойно. — Хозяйке на третьем этаже. Она, кстати, его два дня искала.

— А я думала, что ты пьяный, — тихо сказала Лариса, когда гости разошлись по комнатам, а они остались вдвоём у окна.

— Я и был пьяный, — пожал плечами Виктор. — Просто не настолько, чтобы не считать.

Она положила голову ему на плечо. За окном тихо шумели тополя, внизу, под балконом, цвели соседские розы, те самые, новые, которые тётя Зина сажала с особой любовью.

— Витя, — прошептала она. — Никогда больше не говори, что ты не замечаешь.

— Ладно, — согласился он. — Буду замечать. Начну с твоих ног.

— Только с моих, — поспешно уточнила Лариса.

— Только с твоих, — серьёзно пообещал муж. — Остальные пары я решил больше не считать.

И они стояли у окна, два немолодых, измотанных, по-своему счастливых человека, которые в ту июльскую ночь потеряли многое, но кое-что, самое важное, всё-таки умудрились найти: умение смеяться над тем, что когда-то казалось концом света, и желание не отворачиваться друг от друга, даже когда под одним одеялом оказывается на две ноги больше, чем положено.