Ночью в деревне в дверь Машке постучал сосед

 

Ночью в деревне в дверь Машке постучал сосед Фёдор без трусов, спросил про мужа и предложил: «Хочешь я тебе вдую?», и пока она искала скалку, выяснилось, что речь шла о спасении, которое потом вся деревня пересказывала три года

Стук в половине второго

В деревне Заовражье ночь наступала рано и надолго. К десяти вечера гасли окна, к одиннадцати замолкали собаки, и до самого рассвета слышно было только, как ветер гоняет по крыше сухие листья да в сарае вздыхает корова.

Мария Степановна Лукина, которую все с детства звали Машкой, в свои тридцать восемь лет умела спать чутко, как все, у кого в хозяйстве скотина. Поэтому стук в дверь она услышала сразу. Три удара, торопливых, глухих, один за другим.

Она села на кровати. Рядом, раскинувшись на всю ширину перины, храпел муж Колька. Накануне они отмечали пятнадцать лет свадьбы, он выпил наливки, съел полтазика пельменей и теперь спал так, что его не разбудила бы и пожарная сирена.

Стук повторился.

– Кого там чёрт принёс, – пробормотала Машка, накинула поверх ночной рубашки старую шаль, взяла со стула фонарик и пошла в сени. Для верности прихватила стоявшую в углу скалку. Не потому, что боялась, а потому, что ночью всякое бывает.

– Кто? – спросила она через дверь.

– Машка, это я! Открывай, дело срочное!

Голос был знакомый. Сосед, Фёдор Игнатьевич Бобров, шестидесяти лет, бывший фельдшер и вечный деревенский умелец, живший через забор. Машка отодвинула засов и посветила фонариком.

На пороге

Фёдор Игнатьевич стоял на крыльце в длинной ночной рубахе до колен, в резиновых сапогах на босу ногу и в ватной душегрейке, наброшенной на плечи. Волосы торчали во все стороны, очки сидели криво, дышал он часто, как после бега. Ниже рубахи, насколько позволял разглядеть свет фонарика, в деревенском смысле слова ничего не было. Ни портков, ни, прости господи, исподнего.

– Фёдор Игнатьевич, – медленно сказала Машка, перехватывая скалку. – Вы что, с ума сошли?

– Машка, – выдохнул он, не обращая внимания на её тон. – Муж дома?

– Спит.

– Крепко?

– Как убитый. Что вам надо?

Фёдор Игнатьевич воровато оглянулся на тёмный двор, потом наклонился и сказал тихо, торопливо, глядя ей прямо в глаза:

– Хочешь я тебе вдую?

Наступила тишина. Из сарая донёсся протяжный коровий вздох.

Машка медленно подняла скалку на уровень плеча.

– Фёдор Игнатьевич, – произнесла она ровным голосом. – Вам шестьдесят лет. Вы шестьдесят лет были приличным человеком. Я прошу вас уйти домой, пока я не решила, что у вас приступ.

– Да не тебе! – взвыл он, отскакивая на шаг. – Господи, Машка, не тебе! Телёнку!

Какому телёнку

– Какому телёнку?

– Вашему! Зорькиному! Она у вас сегодня ночью отелилась, а он не дышит!

Скалка повисла в воздухе.

– Как отелилась? Она только через неделю должна была.

– А вот так! Я с вечера смотрел, как она на меня через забор мычит, душа не на месте. А тут слышу, ревёт по-особенному, надрывно. Я выскочил на крыльцо, вижу, в вашем сарае дверца приоткрыта, лампочка тусклая горит. Подошёл ближе, глянул в щёлку: лежит на соломе мокрый телёнок, а Зорька над ним стоит и не лижет.

Машка побледнела.

– Так вы чего сразу не сказали?

– Я сказал! Я как раз тебе и говорю: хочешь, я вдую! В нос ему, в рот, вдуть надо, пока не поздно! Только мне муж твой нужен, чтобы голову телёнка подержал и лампу поднял. Я один не справлюсь.

– А почему вы так... – Машка показала скалкой на его ноги. – Без всего?

Фёдор Игнатьевич посмотрел на себя, словно заметил это впервые, и густо покраснел.

– Так я спал. Услышал, вскочил, схватил что ближе лежало: сапоги и рубаху. А портки на печке сушились, пока бежал, было не до них. Машка, не время! Каждая минута на счету!

В сарае

Они побежали через двор. Машка с фонарём, Фёдор Игнатьевич следом, полы рубахи развевались на ветру, как знамя. Старый пёс Шарик выглянул из будки, оценил картину и тихо ушёл обратно.

В сарае горела единственная лампочка, едва разгонявшая темноту. Корова Зорька стояла посреди денника, тяжело дыша, и растерянно мычала. У её ног, на соломе, лежал мокрый рыжий телёнок с белой звёздочкой на лбу. Он не шевелился.

Фёдор Игнатьевич упал на колени, одним движением вытер ему ноздри краем собственной рубахи, потом приподнял голову, запрокинул, зажал одну ноздрю и дважды сильно дунул в другую. Грудь телёнка слегка поднялась. Он дунул ещё. Потом схватил пучок соломы, принялся растирать бока, быстро, как будто разжигал костёр.

– Машка, лампу выше! И бегом в дом, тащи тёплую воду и тряпки!

Она метнулась в сени. Ведро нашла в темноте, воду набрала из бака на печке, чуть тёплую, вернулась бегом. Фёдор Игнатьевич всё ещё стоял на коленях и растирал телёнка, шепча какие-то ласковые слова, которых Машка раньше от него не слышала.

– Дыши, милый, дыши, красавец. Давай, родной. Мамка ждёт.

Дыхание

Минуты тянулись, как ночь в декабре. Машка стояла с лампой, обхватив себя за плечи. Корова тихо мычала, лизала воздух. Фёдор Игнатьевич дул, растирал, качал телёнка за передние ноги, пытаясь запустить сердце.

И вдруг тот дёрнулся. Фыркнул. Чихнул, коротко, как простуженный ребёнок. Раскрыл мутные глаза и издал первый в жизни звук, слабый, но настоящий:

– М-му.

Фёдор Игнатьевич опустил руки и сел на солому.

– Живой, – сказал он хрипло. – Господи, живой.

Зорька шагнула вперёд, ткнулась носом в теленка и принялась вылизывать его мокрую спину. Машка опустила лампу, присела рядом и заплакала, тихо, без всхлипов, как плачут от облегчения.

– Фёдор Игнатьевич, спасибо вам. Если бы не вы...

– Если бы не я, был бы мёртвый, – буркнул он, вытирая лицо рукавом рубахи. – Телята первые минуты самые слабые. Пока дыхание не запустишь, всё без толку.

– А что вы мне сказали на крыльце...

– Машка, не начинай.

– Вы меня чуть скалкой не огрели в обратную сторону.

– Это вы меня.

Они переглянулись и рассмеялись. Тихо, чтобы не пугать корову, но от души, до слёз.

Колька

В этот момент в дверях сарая возникла третья фигура. Колька, босой, в майке и трусах, с растрёпанными волосами и глазами, в которых ещё плавал туман наливки, остановился на пороге.

– Машка, – сказал он хрипло. – Ты что тут? Темно, ночь... Фёдор Игнатьевич? А вы чего без...

Он смотрел на соседа в рубахе до колен, на жену в ночной сорочке с шалью, на скалку, лежавшую на соломе, на телёнка в обнимку с коровьим языком, и лицо его медленно меняло выражение.

– А, – произнёс Колька. – Всё понятно.

– Что тебе понятно? – спросила Машка.

– Что вы тут вдвоём ночью, и сосед без портков, и вы...

– Коля!

– ...и скалка на полу.

Фёдор Игнатьевич встал, отряхнул рубаху, подошёл к хозяину и торжественно положил ему руку на плечо.

– Николай, – сказал он. – У тебя телёнок родился. Здоровый. Бычок. Я его сейчас выходил, пока ты спал. Если бы не я, он бы замёрз к рассвету. Жену твою благодари: она в сарай меня не пускала, пока не поняла, что к чему. Скалкой грозилась.

– Скалкой? – переспросил Колька, обретая ясность мысли.

– Да я думала, он... – Машка махнула рукой. – Неважно. Бычок, Коль. Рыжий, со звёздочкой.

Колька ещё секунду стоял неподвижно. Потом подошёл к телёнку, опустился на корточки, осторожно погладил мокрый лоб.

– Красавец, – сказал он. – Спасибо, Игнатьич. Я твой должник.

Рассвет

Остаток ночи они провели в сарае. Фёдор Игнатьевич дождался, пока телёнок встанет на дрожащие ноги и потянется к вымени, потом ещё час сидел рядом на перевёрнутом ведре, контролируя ситуацию. Машка принесла ему из дома мужнины штаны, потому что рубаха к тому времени уже изрядно намокла. Колька вынес бутылку самогона, но Фёдор Игнатьевич отказался: «Работа не терпит».

На рассвете, когда небо над оврагом стало серым, потом розовым, а потом золотым, он наконец поднялся, потянулся и сказал:

– Ну, я пошёл. Бычок крепкий. Через два часа покормите молозивом из бутылки, если сам не будет брать. Корову подоите вовремя.

– Игнатьич, – Колька пожал ему руку обеими ладонями. – Как назвать?

– Сами придумаете.

– Фёдор, – сказала Машка. – Назовём Федей.

Фёдор Игнатьевич опешил.

– Не надо.

– Надо.

– Меня на деревне засмеют.

– Пусть смеются. Зато бычок будет живой и здоровый.

Он потёр нос, пробормотал что-то невнятное и пошёл к калитке в чужих штанах, ссутулившись, как человек, не привыкший к благодарностям.

Слухи

Утром деревня уже знала. Откуда, никто не понял, но на колодце к восьми часам собралось пятеро соседок, и новость шла по кругу, обрастая подробностями.

– Говорят, ночью Фёдор Игнатьевич к Машке заявился.

– В рубахе до колен.

– Без портков.

– И сказал, что хочет ей вдуть.

– Господи помилуй!

– А она его скалкой!

– А он ей: «Не тебе, а телёнку!»

На этом месте рассказчицы обычно сбивались и начинали хохотать так, что слышно было на другом конце улицы. Бабка Анна, самая старая, перекрестилась и сказала:

– Фёдор отродясь был порядочным. Раз сказал «телёнку», значит, телёнку.

– А зачем же телёнку...

– Дуть надо, дурёхи, – вздохнула бабка Анна. – В нос. Он не дышит, вот и дуют. Я сама десять раз так телят спасала.

Через неделю историю знали все окрестные деревни. Через месяц на районном совещании ветеринаров один седой специалист торжественно сообщил, что в Заовражье применили «метод Боброва» и прямо ночью, в экстремальных условиях, вернули к жизни новорождённого телёнка. Фёдор Игнатьевич, присутствовавший в зале, густо покраснел и сполз под стул.

Бычок Федя

Рыжий бычок со звёздочкой на лбу вырос здоровым, крепким, с лукавыми глазами и привычкой подходить к забору, когда Фёдор Игнатьевич проходил мимо. Он тянул морду, тыкался носом в карман и получал сухарь или яблоко. Весь двор Лукиных знал: если бычок подошёл к калитке, значит, идёт сосед.

– Любит он тебя, – смеялась Машка. – Родной всё-таки.

– Не говори глупостей, – ворчал Фёдор Игнатьевич. – Скотина.

Но по утрам, выходя на крыльцо, он нередко задерживался у забора, чтобы почесать бычку шею. Они стояли так минут по десять: старик и телёнок, одинаково седые у висков и рыжие у макушки, в тишине сентябрьского утра.

Когда Феде исполнился год, Колька пригласил соседа на день рождения «подопечного». Накрыли стол во дворе, пригласили полдеревни. Бабка Анна принесла пирог, Машка достала из погреба лучшие соленья, Колька разлил самогон. В центре двора, на специальной подстилке, красовался сам именинник, украшенный венком из полевых цветов.

– Предлагаю тост! – объявил Колька, поднимая рюмку. – За Фёдора Игнатьевича! Мужик не побоялся ночью, в одной рубахе, с голым... кхм, с риском для репутации спасти нашу кровиночку!

– За Фёдора! – подхватили все.

Фёдор Игнатьевич встал, поправил очки, помолчал и сказал негромко:

– Спасибо. Только я вот что скажу: в следующий раз, если кто ночью стучит, не берите сразу скалку.

– А что брать? – спросила Машка.

– Хотя бы спросите сначала, что случилось.

Все засмеялись. Бычок Федя тоже мыкнул, словно соглашаясь.

Что осталось

С тех пор в Заовражье появилась поговорка. Если кто-то скоропалительно делал выводы, его останавливали словами: «Погоди, может, не тебе, а телёнку». Фраза пошла по соседним деревням, добралась до райцентра, а потом и до областной газеты, где её напечатали в рубрике «Народная мудрость».

А Машка, провожая по утрам мужа на работу, нет-нет да и вспоминала ту ночь. Скалку она с тех пор держала не в сенях, а на полке, на видном месте, и иногда, проходя мимо, ловила себя на мысли: хорошо, что не успела.

Фёдор Игнатьевич прожил в Заовражье до глубокой старости. Каждый год в ночь, когда у кого-то из соседей начинался отёл, он первым оказывался на пороге: уже в штанах, уже в телогрейке и сапогах, с чемоданчиком на плече. И первое, что говорил хозяевам, было:

– Не пугайтесь. Я по делу. Давайте сначала телёнка посмотрим.

А потом добавлял тише, чтобы никто не слышал:

– И, ради бога, спрячьте скалку.

Если эта история вас рассмешила, поделитесь ею с теми, кто любит делать выводы по первой фразе: иногда ночной стук в дверь означает не беду, а чью-то спасённую жизнь.