— Сто шестьдесят восемь тысяч, — сказал муж и отодвинул договор, как крошку со стола. — За год. И всё потому, что ему не хватило трёх баллов.
Я поставила перед ним сырники и села напротив. Договор вернулся на середину стола.
— Восемьдесят четыре надо внести до двадцать девятого августа, остальное в январе, — ответила я. — Гена, ты не один платишь. Это наши общие расходы. У нас есть накопления.
— Наши, — повторил он, макая сырник в сметану. — Наши, Лариса. А для Дениса? Я обещал ему машину на двадцатипятилетие. Ты знала.
О, я знала. Три года на каждом семейном застолье он обещал эту машину. Я всегда думала, что это из тех слов, которые говорят за рюмкой и забывают наутро.
— Обещал, да, — сказала я. — А Кирилл? Мы тринадцать лет едим за одним столом.
— Кирилл — твой сын, — спокойно, без злости, как о погоде, ответил Гена. — У него есть настоящий отец. Пусть настоящий отец и платит.
Кирилл не видел родного отца с двух лет. Гена знал это не хуже меня.
— Я с каждой премии откладывал на машину, три года, — добавил он. — Во всём себе отказывал.
Последний раз Гена получал премию два Новых года назад. Тогда он купил себе удочку за восемнадцать тысяч. Она до сих пор лежит в чехле за шкафом и ни разу не видела реки.
В коридоре скрипнул паркет. Кирилл стоял у своей двери в носках и смотрел в телефон так, словно там было что-то очень важное.
— Я схожу за хлебом, — сказал он и вышел, не дожидаясь ответа.
— Видишь? — Гена кивнул на дверь. — Восемнадцать лет, а за хлебом его не выгонишь. Если сам пошёл — праздник.
Я сняла с крючка связку ключей. На ней висели ключи от двушки Гены, два от моей студии на Садовой, которую мы сдаём, и посередине деревянная рыбка. Кирилл вырезал её в пятом классе: кривая, одноглазая, с зарубкой вместо хвоста. Это был мой подарок на 8 Марта, он называл её щукой. С тех пор она так и висит на моих ключах, краска вытерлась до дерева.
Кирилл сидел на лавочке у подъезда. За хлебом он идти не собирался.
— Ничего у него не спрашивай, мам, — сказал он, не поднимая глаз. — Я сам разберусь.
— С чем разберёшься? Где ты за две недели найдёшь столько денег?
— Выкручусь, — повторил он и убрал телефон. — Денис родился шестнадцатого, да? Ты ему что-нибудь купила?
Купила, ещё в июле. Открытку, а в ней пятнадцать тысяч рублей. «На мечты», написала я. Тогда я думала, что вся эта история с машиной просто разговоры.
Машина приехала шестнадцатого, прямо к подъезду. Белый кроссовер за два с лишним миллиона, на капоте бант размером с подушку. Гена кружил вокруг него с семи утра и полировал рукавом зеркала.
Денис приехал в десять с Викой. Она округлила глаза и сняла всё на видео: бант, колёса, Гену перед капотом, неподвижного, как директор школы первого сентября.
— Пап! — Денис бросился его обнимать. — Ничего себе, ты правда это сделал. Правда… ничего себе.
— Сам накопил, — объявил Гена на весь двор. — По копеечке. Для тебя, сынок.
Кирилл вышел с мусорным пакетом и остановился неподалёку.
— Не завидуй, Кирилл, — бросил Гена через капот. — В твои годы я вагоны разгружал. Мне никто ничего не дарил. Настоящие мужчины всё добывают сами.
Гена разгружал вагоны один раз, летом девяносто восьмого, две ночи, когда ему было почти тридцать. Эту историю он рассказывает уже лет двадцать, и с каждым годом вагонов в ней всё больше.
— Я не завидую, — сказал Кирилл и понёс пакет к контейнеру.
Денис сел за руль, погладил оплётку, высунулся в окно.
— Тётя Лариса, а у тебя для меня что-нибудь есть? — весело, без всякого подвоха спросил он. — Папа говорил, ты тоже что-то приготовила.
Открытка была у Гены. Он взял её, когда переодевался, и теперь держал в пальцах, как свою.
— Держи, сынок, — Гена протянул её в окно. — От меня и от Ларисы. На первую заправку.
«От меня и от Ларисы». Я шагнула вперёд и забрала открытку из руки Гены раньше, чем её коснулся Денис.
— Эти деньги я отложила, — сказала я. — Со своей зарплаты. Они были для Дениса, но я передумала. Они пойдут на учёбу Кирилла.
Вика опустила телефон. Гена покосился на соседку с третьего этажа, которая выгуливала таксу у клумбы и задержалась посмотреть.
— Лара, ну хватит, — пробормотал он. — Все смотрят.
— Пусть смотрят, — ответила я.
— Да ничего, тётя Лариса, — пожал плечами Денис и завёл мотор. — Не переживайте. Вика, садись, покатаемся.
Они уехали, а бант так и остался на капоте. У поворота к аптеке он уже съехал набок.
Вечером, после «обкатки», Гена долго мыл руки, потом стоял в дверях кухни и вытирал их о полотенце, давно сухое.
— Мелочно, Лара, — сказал он. — При Вике. Соседи видели. Позор.
— Мелочно, — согласилась я. — Пятнадцать тысяч — мелочь, а сто шестьдесят восемь — целое состояние. Определись, Гена.
Он ушёл в зал и сделал телевизор погромче.
Вечером я пересчитала деньги на кухонном столе: мои сорок тысяч накоплений и то, что лежало в открытке. Из восьмидесяти четырёх всё ещё не хватало двадцати девяти тысяч. До двадцать девятого оставалось тринадцать дней.
Утром позвонила его сестра Римма.
Римма никогда не здоровалась. Она всегда продолжала разговор так, будто мы только вчера договорили.
— Лариса, ты что творишь? Гена мне ночью звонил. Давление сто шестьдесят, глотает таблетки.
— Здравствуй, Римма, — сказала я.
— Здравствуй. Зачем ты вырвала у него открытку при всём дворе? Он просто поздравлял сына. Родного сына. Двадцать пять лет — это раз в жизни.
— Это была моя открытка. Мои деньги.
— Неважно. Послушай меня как старшую. Твоё — это твоё. Но Гена чувствует себя виноватым перед Денисом после развода, он ведь бросил его ребёнком. А Кирилл, твой сын, каким бы хорошим он ни был, Гене не родной. Не дави на мужа.
— Мне на следующей неделе платить за учёбу.
— Не дави на него, — настаивала она. — У него двадцатого сентября день рождения. Дождись. Он передумает, смягчится, я своего брата знаю. А если сейчас надавишь, он слегка заболеет, и потом виноватого искать будут. И упаси тебя бог брать кредит тайком. Узнает — с ума сойдёт.
Я ждала. Ни в банк, ни за авансом, ни слова. Ходила по квартире и ждала, когда Гена остынет, как всегда после ссор: с пирожными из «Магнита» и жалким «ладно, Лар». А чего я, собственно, ждала? Что человек, который тринадцать лет говорит «твой сын», вдруг скажет «наш сын»?.
Прошло три дня. Гена остыл ровно настолько, чтобы снова начать разговаривать со мной за ужином. О деньгах он молчал, зато подробно рассказывал, как Денис «обкатывает» машину и как Вика выложила видео с бантом, а там уже сорок лайков.
— Ты бы посмотрела, — сказал он, протягивая мне телефон. — Люди радуются за парня.
Я посмотрела. Гена стоял перед капотом с лицом человека, которому только что вручили орден.
На четвёртый день я заметила, что Кирилл приходит домой после одиннадцати. Пахло от него сыростью и чем-то металлическим, а на ладонях появились красные полосы, которые он прятал в рукавах.
— Где ты был?
— Гулял.
— Кирилл.
Он вздохнул, сел на табурет и положил руки на стол, раскрытыми ладонями вверх.
— На складе за рынком, ночная смена. Разгружаю фуры. Дают две тысячи за ночь, наличкой, каждое утро. За две недели набегает двадцать восемь.
Я смотрела на его ладони и вспоминала Генины вагоны. Двадцать лет рассказов про две ночи в девяносто восьмом. И мой сын, которому не хватило трёх баллов, молча делал это уже четвёртую ночь подряд.
— Больше ты туда не пойдёшь, — сказала я.
— Мам, до двадцать девятого одиннадцать дней.
— Не пойдёшь, — повторила я. — Ложись спать.
Он ушёл, а я осталась сидеть на кухне. На крючке в прихожей висели мои ключи. Деревянная щука качалась на кольце, одноглазая, с зарубкой вместо хвоста.
Студия на Садовой. Я купила её ещё до Гены, на деньги от продажи бабушкиного дома, и никогда не вносила её в «наши накопления». Гена называл её «твоей копилкой» и два раза за эти годы предлагал продать, чтобы вложиться в «одну тему». Оба раза я отказывалась.
Утром я позвонила Оксане, которая снимала студию уже третий год и ни разу не опоздала с платежом.
— Оксана, здравствуйте. Скажите, а вы не хотели бы заплатить аренду сразу за полгода вперёд? Я могу сделать скидку.
Она помолчала секунду, посчитала в уме и сказала:
— Хотела бы. Мне как раз неудобно каждый месяц переводить. Сколько скидка?
Мы договорились на двадцать девять тысяч за четыре месяца вперёд вместо тридцати двух. Я не торговалась. Через час деньги пришли на карту.
Двадцать восьмого августа я положила на стол договор, сорок тысяч, пятнадцать из открытки и недостающие двадцать девять и пошла в банк одна. Кирилл, узнав, что я не собираюсь его отпускать, не стал спорить. Он только спросил на пороге:
— Мам, а откуда?
— Из моей копилки, — сказала я.
Вернувшись, я положила квитанцию на кухонный стол, туда, где неделю назад лежал договор. Гена пришёл с работы, снял куртку, увидел бумагу и надел очки.
— Восемьдесят четыре, — прочитал он вслух. — Лара, откуда?
— Мои деньги, Гена.
— А накопления? Я же говорил, что мы…
— Накопления я не трогала. Они лежат на счёте, как лежали.
Он помолчал, шевеля губами, как делал всегда, когда пересчитывал что-то в уме. Потом снял очки и сказал тише обычного:
— Ты у Риммы советовалась?
— Нет.
— Она говорила подождать до моего дня рождения.
— Знаю. Там срок оплаты двадцать девятое августа, а день рождения двадцатого сентября. Я тоже умею считать.
Гена сел. Из комнаты вышел Кирилл и остановился в дверях, не решаясь зайти.
— Ну и что теперь, — сказал Гена, глядя в стол. — Остаток в январе?
— Остаток в январе, — ответила я. — Восемьдесят четыре. Из них тридцать у нас с тобой есть на счёте, остальное я доберу сама.
— Мы с тобой, — повторил он медленно, как будто пробуя слово на вкус. — Лара, я же не…
Он не закончил. Кирилл прошёл мимо него к холодильнику, достал кастрюлю и поставил разогревать суп. Гена посмотрел ему в спину и, кажется, впервые за тринадцать лет не нашёл, что сказать.
За ужином никто не говорил о машине.
Ночью я встала попить воды и увидела в прихожей свет. Гена стоял у крючка и держал в руке мою связку. Он вертел в пальцах деревянную рыбку, трогал большим пальцем стёртую краску на боку, там, где она давно превратилась в голое дерево.
Увидев меня, он быстро повесил ключи обратно.
— Хорошая щука, — сказал он негромко. — Только хвост кривой.
— Это не щука, — ответила я. — Это Кирилл так сказал. Никто не знает, кто это.
Он кивнул, будто это было важной новостью, выключил свет и пошёл спать.
Двадцатого сентября Гене исполнилось пятьдесят семь. Я испекла пирог, купила ему тёплый свитер, который он давно присматривал, и накрыла на стол. Пришли Денис с Викой, Римма с мужем. Машина стояла под окнами, и Гена то и дело поглядывал на неё в окно.
Римма подняла рюмку первой.
— За Гену! За то, что у него такая семья, и за то, что он у нас щедрый.
Гена кивнул, но смотрел не на неё, а на Кирилла, который сидел с краю и нарезал хлеб.
— Кирилл, — сказал он. — Ты как там, на первом курсе?
За столом стало тихо. За четыре недели Гена не задал ему ни одного вопроса.
— Нормально, — ответил Кирилл. — Матанализ тяжёлый.
— Матанализ, — повторил Гена. — Я в твои годы его вообще не понимал.
— Ты в мои годы вагоны разгружал, — сказал Кирилл без насмешки, просто напомнил.
Денис фыркнул в рюмку. Вика уткнулась в салат. Римма открыла рот, но Гена опередил её.
— Разгружал, — сказал он. — Две ночи. В девяносто восьмом.
Он сказал это тихо, глядя в тарелку, и больше к этой теме не возвращался. Я не знала, что он имел в виду: признание или просто усталость. Но вагонов в этой истории больше не прибавилось.
Когда гости разошлись, Гена помогал мне убирать со стола. Он носил тарелки на кухню, и я не стала спрашивать, с чего вдруг.
— Лара, — сказал он, вытирая последнюю чашку. — Я в январе внесу остаток.
— Тридцать четыре, — сказала я. — Мои пятьдесят уже готовы, они на счёте.
— Нет. Все восемьдесят четыре. — Он поставил чашку на полку и не обернулся. — Я продам удочку.
Я чуть не рассмеялась.
— Гена, она стоит восемнадцать.
— Значит, остальное найду. Займу у Риммы, подработаю. Что-нибудь придумаю.
— Зачем?
Он помолчал, глядя в окно, где под фонарём блестела белая крыша машины.
— Потому что Денис получил от меня машину, а вырос без меня. А Кирилл вырос рядом, и от меня ему достался только суп, который ты ему варила, — сказал он глухо. — Я это слишком поздно понял. Может, не слишком. Не знаю.
Я не ответила. Мне хотелось сказать много: про тринадцать лет, про «твой сын», про открытку, про ночи на складе и ладони с красными полосами. Но я промолчала, потому что слова уже не были нужны. Всё лежало на этом столе с того дня, когда договор вернулся на середину.
В январе Гена внёс остаток сам. Удочку он продал за одиннадцать тысяч, остальное добавил из своих, не тронув ни копейки с общего счёта. Квитанцию он принёс домой и положил на кухонный стол, рядом с тарелкой Кирилла.
Кирилл посмотрел на бумагу, потом на Гену.
— Спасибо, — сказал он.
— Ешь, — буркнул Гена. — Остынет.
Через неделю Кирилл повесил на крючок рядом с моей связкой свою. Ключей на ней было два, а на кольце болтался маленький деревянный брелок. Такая же рыбка, только ровнее, с глазами и хвостом.
— Научился, — сказал он, заметив мой взгляд. — Для практики.
— А первую оставишь? — спросила я.
— Первую оставлю на твоих ключах, — ответил он. — Пусть будет кривая. Она настоящая.
Я повесила связку на крючок. Щука качнулась, блеснула голым деревом и замерла, глядя на меня единственным глазом.
Комментарии
Отправить комментарий